ВАВИЛОН

 

********

Я родился во Третьем Риме –

Не бес, не ангел, не святой, –

Когда, казалось бы, незримей

Стал светоч правды золотой.

Когда о боли и коварстве

Не забывали – как всегда ­–

И начинались в государстве

Однообразные года.

Когда на Пасху не звенели,

Как прежде, сорок сороков –

Я не был окрещён в купели

И до сих пор ещё таков.

И вот – живу уж три седмицы,

Уже четвёртая пошла,

И иногда душа стремится

Вершить хорошие дела,

А иногда – дела дурные,

Как сотни лет у всех людей.

Вокруг торопятся иные,

Своих исполнены идей.

А я их всех равно приемлю,

Как сатана – какие есть:

Раз заселили эту землю,

Знать, заслужили эту честь.

Мне неизвестен час расплаты,

И пусть мой град грехами густ,

Но одинаково мне святы

И медный крест, и медный бюст.

И я пойду в любой колонне

Туда, где страны люда ждут,

Когда во Третьем Вавилоне

Все двадцать башен упадут.

 

ЛАБИРИНТ

Проклятие строителю Дедалу, 

Проклятие – но и благословенье 

Воздвигшему прекрасный и ужасный, 

Священный, ненавистный Лабиринт. 

 

Седеющие дети лабиринта, 

Мы странствуем по замкнутому кругу 

И вспоминаем море и Афины, 

Все дальше уходящие от нас: 

 

Как плыли мы на лупоглазом судне, 

Как нам отверзли двери Лабиринта, 

И каждый возомнил себя Тесеем 

И ринулся в витую глубину… 

 

Мы бродим по пронизанным спиралям, 

Взыскующие тщетно Минотавра, 

Которого ни раз не видали – 

И вряд ли доведется увидать: 

 

Ведь Минотавра выдумали люди, 

Привыкшие страшиться и молиться, 

И если он и есть на самом деле, 

То он едва ли думает о нас… 

 

Мы научились чувствовать, где север, 

И обходиться без воды и пищи, 

И видеть в самых темных закоулках, 

И выбирать недолгого царя. 

 

К нам раз в семь лет приходит пополненье – 

Афинские мальчишки и девчонки; 

Мы учим их бродить по коридорам 

И не искать себе пути назад: 

 

Ведь если что-то вечное бывает, 

То это наши арки и колонны, 

И переходы, и долги, и страсти, 

И весь наш каждодневный Лабиринт!..

 

ТИВЕРИАДА

                                       Максиму

Правда ли в речах твоих пылает,

Просто ли гремит досужий гром –

Я Симон, который вовсе не желает

Стать святым апостолом Петром.

 

Может, я душой у беса пленный –

Не тебе, не мне судить о том.

Волхв меня увлечь не сможет соименный,

Не пойду, мой друг, и за Христом.

 

И столетья славы и раздора

Не влекут на свой пожарный свет:

Моисей когда-то здесь бродил, а скоро,

Говорят, пройдёт и Магомет.

 

Что латинян распри мне и греков?

И кого нужнее прославлять?

Пусть другие уловляют человеков,

Я же буду рыбу уловлять.

 

 

********

                                         Сольми

Мне приснился сегодня загадочный сон:

Будто я – это ты, будто ты – это Он;

Я прошёл твою жизнь и постиг твой закон,

Высокий Закон.

 

Я прочёл твою жизнь, словно Книгу из книг,

Как читают погибшего друга дневник,

И к твоим родникам я устами приник

И сердцем приник.

 

Я увидел, что скоро придёт Рождество,

И что это на свете – важнее всего,

И я шёл за Звездой, чтоб увидеть Его,

Приветить Его.

 

А потом я увидел полнеба в огне,

Белый всадник с крестом проскакал в вышине,

Так что сыпались звёзды на голову мне,

Дрожали на мне.

 

И архангел по небу пронёсся, трубя,

И сумел я весь мир возлюбить, как себя,

О себе не скорбя, а о ближних скорбя,

О дальних скорбя.

 

А потом я у ног очутился Его,

И впервые поверил, что Он – божество,

А потом я не видел уже ничего,

Совсем ничего.

 

Я проснулся, и лунного света струя

Мне напомнила суть моего бытия,

И вдруг стало мне жалко, что я – это я,

Всего только я…

 

РОЖДЕСТВО

Там за синими горами

Загорается звезда:

У Марии народился

Светлый маленький Христос.

 

Вижу, как волхвы проходят

По дороге в Вифлеем:

Ладан, золото и смирну

Символически несут.

 

Слышу, как зовет подпасок

Трех товарищей моих,

И они идут за светом

С маслом, сыром, молоком.

 

Не могу пойти я с ними,

Потому что, уходя,

Пастухи меня просили

Постеречь своих овец.

 

И я вижу, как по следу

Люди Ирода идут.

Если кто-то видит звезды,

Кто-то видит и кресты.

 

 

ТРИ СОНЕТА

 

ОДУШЕВЛЕНИЕ

Вот, тронуты дыханием Пророка,

Торопятся голубки улететь

Из цепенящей глины – мерзкой плоти

В прозрачный рай за радужным окном.

 

Вот, утомлён недвижностью и скукой,

Драконорогий вековой хребет

С обвальным громом расправляет крылья,

Чтоб ринуться, как гейзер, в небеса.

 

Вот слово, опостылевшей бумаги

Не в силах перенесть, стремится в песне,

Окутанное музыкой, взлететь.

 

Достигнув рая, птицы станут глиной,

Дракон – камнями, слово – просто словом,

Благодарящим Бога за покой.

 

ОТРАЖЕНИЯ


По небу плоско камбала плывёт

И в море отражается луною.

Над мачтами – огни святого Эльма,

А отраженье – звёздный Орион.

 

Дельфин параболу над тучей чертит –

И ангел отражается в воде,

А то, что отразилось в виде солнца –

Спалённый блудным брандером фрегат.

 

И молния на самом деле – угорь,

И гром небесный – лишь прилива грохот,

Пловец – лишь в зеркале обрёл свой нимб.

 

Мы смотрим в воду, ибо отраженье

Нам кажется понятнее, чем правда –

Как и предусмотрел Творец Морей.

 

СУД

Он умер, и предстал перед Всевышним,

Зажмурившись, чтоб сразу не ослепнуть,

И возопил: «Господь» Ты справедлив –

Карай, карай за всё, что я содеял!»

 

Он вспомнил все грехи. И испугался,

И прошептал: «Господь! Ты милосерд –

Прости мне прегрешения мои,

Как Ты простил когда-то тем, распявшим…»

 

Так он стоял с закрытыми очами,

Терзаем страхом и живим надеждой,

Познав одновременно ад и рай.

 

Через тысячелетье Голос молвил:

«Ты искупил и ты вознагражден.

Ты сам свой рай, и ад, и мир, и Бог».

 


ЖИТИЕ

Жил да был один святой,

с виду – вроде запятой:

Тельце выгнулось неловко

И тяжелая головка –

Незаметный и простой.

 

Он не лез ни в чин, ни в стих,

Только думал за других,

За других он тихо плакал,

За других он сел бы на кол,

Потому – жалел он их.

 

Не имея ни гроша,

Он словесно утешал.

Жизнь он прожил, утешая,

Прожил, людям не мешая,

И угас – не помешал.

 

Незаметный был святой,

Единивший добротой

Наши помыслы благие.

Точки ставили другие.

Он был – вроде запятой.

 

ПРАВДА

Кто хочет помнить – тот и забывает,

Укрыв воспоминанья в сейф и шкаф.

Кто любит правду, редко прав бывает,

Но неизменно убеждён, что прав.

 

И правдолюбец борется с судьбою

И режет правду, причиняет боль

И искренне играет пред собою

Фальшивую, по сути дела, роль.

 

Убьёт, растопчет раненое тело,

В крови утопит праведный свой пыл –

Ну разве грех за правое-то дело?

Какое дело? Виноват, забыл…

 

********

Зачем мы молимся Фортуне?

Ведь все равно молитвы втуне,

Взнестись – царить – упасть велит

Она, не слушая молитв.

 

И это в общем даже лучше,

Что умолить нельзя нам случай:

Ведь он честней, чем ты да я,

Он беспристрастный судия,

 

Который никого не судит,

Который вечно правым будет.

Что добродетель или грех?

И рай – для всех, и ад – для всех.

 

Всем умирать когда-то надо,

И смерть не казнь и не награда,

И вечны – только небеса

Да скрип Фортуны колеса.

 

ДОРОГА

Я не знаю, зачем я по этой дороге иду,

Я ступил на нее, потому что уж очень хвалили

И отправился в путь, сам не помню, в котором году –

Вроде даже недавно, а вроде и годы проплыли.

 

И сначала по ней я скакал, горяча скакуна,

И смотрел на восток, где призывное солнце дрожало,

И я верил, что, может быть, там ожидает она,

И коня подгонял, чтоб она меня ждать не устала.

 

Но и справа, и слева другие спешили вперед,

Твердо зная, что ждут их в конце многотрудной дороги

Светлый Город, и Храм, молоко, да лепешка, да мед,

Да искомые ими с младенчества добрые боги.

 

Я не верил в богов – что за дело богам до меня,

И не верил в их Храм –  я не худший оставил когда-то,

Но я тоже спешил, и загнал вороного коня,

И пешком шел за ними, стремясь убежать от заката.

 

Но настиг и закат, и осенняя долгая ночь,

И во тьме те, кто шел впереди, отравляли колодцы,

Чтобы задним свернуть и исчезнуть в пустыне помочь,

Чтобы знать, что делить им свой Город ни с кем не придется.

 

Но, напившись отравы, я шел на прозрачный огонь,

Я все верил, что ждут меня в Городе кров и невеста…

А привратник, вздохнув, положил на плечо мне ладонь

И сказал: «Уходи: больше нет в нашем городе места».

 

Я уснул у ворот, а над Городом билась звезда,

Чья-то свадьба с моею невестой во Храме справлялась…

А наутро я встал, и побрел неизвестно куда,

Потому что дорога у этих ворот не кончалась.

 

ЗЕРКАЛЬЩИК

Горстка камешков и стекляшек – а мозаики больше нет.

По настенным щербинам мудрый восстановит её лицо,

Ясновидец картину были, как свидетель, узрит во сне,

Мастер выложит из осколков что-то новое и своё.

 

Я ни тот, ни другой, ни третий – просто дельщик зеркальных дел:

Можно в зеркале горсть и стену со щербинами отразить,

Подписав: «Так проходит слава…» или вовсе не подписав,

Потому что любой, кто хочет, в отражение вложит смысл.

 

Можно взять зеркала, стекляшки, сладить пёстрый калейдоскоп –

Пусть порядок его узоров не зависит ни от меня,

Ни от древнего мозаиста, ни от смотрящего в трубу –

А получится гармоничней, и обильней, и веселей.

 

 

********

Мы – данники извечные зимы,

Мы – зрители прозрачной синей тьмы,

Среди которой вдруг звезда зажжётся,

Лишь занавес метельный распахнётся.

И эта путеводная звезда

Зажглась давным-давно – и навсегда:

Как мы, глядели на неё когда-то

Бойцы, одетые в льдяные латы,

И по снегу за нею шли волхвы…

И зимний блеск из стылой синевы

У Млечного пути прозрачной кромки

Увидят и далёкие потомки,

Увидят так же, как сегодня – мы,

Мы – данники извечные зимы.

 

********

Крутись, клубок, крутись! Наматывайся, нить! 

Следи за ней, заплаканная пряха. 

Ведь каждый обречен кого-то пережить. 

Нетороплива жизнь, как черепаха. 

 

Нескоро прозвенит Гермесова струна, 

Сомнительна грядущая награда; 

А жизнь еще длинна, беззвучна и скучна – 

Прими, терпи: наверное, так надо. 

 

Крутись, клубок, крутись, и пеленай весну, 

И различить не дай в минувшем мраке 

Как с белого коня в зеленую волну 

Сын падает, клубящийся, как факел…

 

 

ЧЕТВЕРТОЕ СКЛОНЕНИЕ

(Путь, Дитя и Церковь)

 

Вьюга злится, путь-дорогу заметя.

По заснеженной дороге шло дитя.

 

По заснеженной дороге босиком

Шло дитя и тихо плакало – о ком?

 

В поле церковь поднимает к небу крест.

Злая вьюга заметает путь-проезд.

 

Под завьюженной луной белым-черно,

Только в церкви в алтаре горит окно.

 

По сугробам из крупитчатой воды

Протянулись прямо к паперти следы;

 

И звонарь клялся, что видел на заре,

Как Христос-младенец грелся в алтаре.

 

 

ПРОЩАНИЕ БРОДЯГИ

Жизнь моя – перекати-поле:

Позади и впереди – воля.

 

И один лишь господин в свете

От пелёнок до седин – ветер.

 

Не брани и не чести боле:

Распрощаться и уйти – доля.

 

Не жалей, не поминай, полно,

Я и ныне, так и знай, вольный.

 

Наших судеб не вместить роди,

В нашей жизни не найти соли.

 

Не удержишь на цепи ветра,

Дай ему пылить в степи щедро.

 

Правду ту, что не пройти в школе

Знаю я – перекати-поле.

ЗЕРКАЛО

S.

Не каркай! ­– говорят порой, –

Накличешь худшее до срока!

Но я, хотя и не герой,

Не верю в миссию пророка,

Мне данную – я не творец,

Судеб, я зеркало, не боле…

Но сколько за спиной сердец

Уже в завьюжившемся поле ­

Моих и не моих. И я

Своей вины не отрицаю,

Но я ль прядильщик бытия?

Нет, не творю, а отражаю,

Огню заёмному – не жечь.

Но кажется порою: в поле

Уходишь, словно поневоле,

Сквозь стой мигающих до боли,

Стократно отражённых свеч…

 

 

БИТВА

Над озером янтарно-гладким

Вечерний плавится сургуч;

Покорен вековым порядкам,

По водам роспись чертит луч;

 

Не слышен плеск, не слышен свист,

Едва колышется осока,

И небосвод стеклянно чист,

И близок миг немого срока,

 

Когда над тихою водой

Столкнутся две незримых рати

И вспенится беззвучный бой

Под ветром канувших проклятий,

 

И, не касаясь камыша,

Промчатся раненые кони,

И люди, яростно дыша,

Поводья скомкают в ладони,

 

И растворится в рати рать,

Как бы по тайному условью –

Лишь солнца жидкая печать

Алеет незастывшей кровью.

 

НЕДОБРАЯ ВЕСТЬ

На берёзе ворон крячет,

ПО сугробам всадник скачет.

Он закутан до бровей.

Путь по снегу всё кривей.

 

Конь устал искать дороги,

Удила остры и строги.

Всадник знает: он с бедой.

Всадник едет на убой.

 

За копытами позёмка.

Тяжела с письмом котомка.

Всадник-вестник ветром скрыт.

Чёрный ворон вслед летит.

 

В ЗИМНЕМ ВЕТРЕ

Пляскою синего ветра

С небом снег перемешан –

Солит нечастых прохожих,

Под ноги вьётся вьюном.

 

С дома сдувая окна –

Жёлтые пятнышки света,

Мечет их быстро на небо

С шорохом шулерских карт.

 

Словно обёртка конфеты –

Пёстрый беспомощный фантик –

В перьях холодной метели

Кружится чья-то душа.

 

Разве тебе не зябко,

Жалкий клочок человека?

В рай ли тебе захотелось

Или от ада бежишь?

 

В узкую форточку хочет

С длинным порывом втянуться,

Где на ковровой дорожке –

Малозаметная кровь

 

И, как картонная кукла,

Весь перетёршись на сгибах,

Сломанный стынет хозяин

С бритвой в мокрой руке.

 

 

********

Над клетчатой клеёнкою стола

Сгущался дым. Окурки на тарелках

Ты что-то говорила и ждала,

Распята на неторопливых стрелках,

 

А я, затычка временнóй дыры,

Лишённый даже прав на состраданье,

Прекрасно понял правила игры

И репликами марил ожиданье.

 

Политика и телесериал,

Развод знакомых (не таких уж близких)

И прочее… Дверной звонок молчал

И стрелка тихо щёлкала на рисках.

 

«Он не придёт». – Но этого сказать

Я не посмел: сбежал, махнув рукою;

А ты осталась будущего ждать,

Как Конрадин над шахматной доскою.

 

 

********

Почти закончена игра, и кости протрещали

По жёлобу последний раз – и пали неудачей;

Не будем поминать любовь – ни сладкую вначале,

Ни горькие плоды её – быть не могло иначе.

 

Полунарушенный обет, растянутые узы,

И ложь, и вера в эту ложь, желанная обоим,

И, как бильярдные шары, укладывались в лузы

Сердца лукавые – и вновь шарахались под боем.

 

И кости медленно летят, вращаясь, как планеты,

И тихо катятся шары до самого рассвета –

Скорее бы конец игры, скорей бы пробужденье!

Кричит будильник, как петух – но пробужденья нету.

 

********

Как в ночи шаровая молния,

За спиною плывёт обет.

Всё припомню я, всё исполню я,

Пусть исчезнет скользящий свет!

 

Всё исполнишь? Какими силами?
Отвечает творец за тварь –

Заплати годами постылыми,

Проживи их, свергнутый царь!

 

Галатея явилась Големом,

Неуклонно гонит вперёд:

Но куда убежать от доли нам,

Уклонясь от её щедрот?

 

Шар взорвался беззвучным пламенем,

Ночь померкла, месяц иссяк –

Кто там ждёт под пурпурным знаменем

Исполненья моих присяг?

 

Сон отхлынул; вдыхаю утро я;

Но, ручонкой воздух чертя,

В люльке щурится бурокудрое

Мандрагоровое дитя.

 

********

Усталый конь бредёт дорогой,

Срывая жёлтые цветы,

И над Вселенною отлогой

Звенит бубенчик пустоты.

 

В какие же края и страны

Манит нас грустный перезвон?

Или, не жданы и не званы,

Мы забрели в Армагеддон?

 

Ведь звёзды – бубенцы на платье

Царицы всех земных цариц.

Зовёт ли нас она в объятья?

Велит ли нам склониться ниц?

 

Я спешился. Страстей избыток

Во мне кипит и бьёт в лицо.

И вдруг – свернулся неба свиток

Под жалкий щебет бубенцов!

 

И мы стоим с конём каурым

На перекрёстке ста дорог,

И с неба по багряным шкурам

Спускается усталый Бог.

 

 

********

Пел я жизнь свою, как песню, с легкомысленным азартом,

Без расчетов и сомнений, без раздумий и тревог –

Так игрок, забыв про деньги, верит только пёстрым картам,

А его швыряет Случай, безрассудный пьяный бог.

 

Пил я жизнь свою, как воду, перемешанную с кровью,

Что для путника в пустыне претворяется в вино,

И захлёбывался пряной беспричинною любовью –

Или яростью, что, в общем, совершенно всё равно.

 

А когда кончались силы, стены синие шатались,

Оставалась мне бумага, оспой литерной пестра –

В душу с шорохом вливались, в гулком черепе мешались,

Пенясь, Тихонов и Киплинг, Брюсов и Эредиа.

 

И бурлится эта песня, и рекою хлещет плечи

Этих строк, страстей и жара наркотическая смесь –

И пускай в нежданный срок я, умирая, не замечу,

Что играю и люблю я, что пою уже не здесь!

 

 

ПРОЩАНИЕ С ЮНОСТЬЮ

 

Мне почти не осталось юности,

Но ещё не хватает зрелости –

Непреклонности и чугунности

С кислым запахом тайной прелости.

Мне ещё не хватает твёрдости

И мой шаг не всегда размерен.

Не хватает спокойной гордости

Быть уверенным, что уверен.

 

Но уже не осталось ясности,

Что дарует любовь к случайностям,

И ни капли горячей страстности,

Что приводит к опасным крайностям.

Я оставил своё мальчишество

И не знаю, кто мой наследник –

Кто присвоит мои излишества

И любви моей заповедник.

 

Пусть он ладит всегда с Фортуною,

Пусть он любит ветра и случаи,

Пусть живёт моей жизнью юною

И идёт по тропе над кручею –

Не скажу ему, что завидую,

Отсижусь в своём доме сером,

Где смеюсь над чужой обидою

И пишу не своим размером.

 

Мне почти не осталось юности,

Я прощаюсь с ветрами вольными,

С переборами давней струнности

И с раскатами колокольными.

Я иду по дороге к зрелости,

Глядя только себе под ноги…

Дай-то Бог, чтоб хватило смелости

Не вернуться мне с полдороги!

 

РАДУЖНЫЙ ВЕТЕР

                               Сольми

Я напишу тебе ­ не так, как нужно

Писать цветку, и радуге, и ветру,

Поскольку не привык слагать верлибры

И не привык их после рифмовать

Невесть зачем. Проклятые созвучья

Умеют завладеть любой душою,

Но разве ветру нужен наконечник,

Но разве шлем цветку необходим?

Неважно. Дело ведь совсем не в рифмах

И не в размере – быстром, фантастичном,

Как кувыркание воздушных змеев

И переплески ветренных дождей.

Неважно. Важно ведь совсем другое:

Как ветер вспенить радугу сумеет

И раздробить её калейдоскопом

Всё множа, множа, множа, множа цвет;

Как радуга умеет изогнуться,

Чтоб быть пологой под твоей стопою,

Шагающей в золотокровый Асгард,

А может быть, куда-нибудь ещё;

И как цветок заламывает руки,

Отчаиваясь от непониманья –

И вдруг взмывает семикрылой птицей

И пролетает стену и окно.

Быть может, ты уже познал когда-то

Гармонию слиянья с Мирозданьем –

Плод лада, единения, согласья

И остального Итуань Хэ Ци…

Я рад тебе. Я рад тебе! И всё же

Не оставляю глиняных табличек,

И медных досок, и томов тяжёлых,

Куда впечатываю грузный ямб;

Мне не взлететь, поскольку я прикован

К земле, моей стихии и отчизне,

К земле – и вглубь утёсистой пещеры

Скрывается дракон, чтобы высекать

Хвостом по камню мраморные строки.

В традициях, в привычках и покое

Стараясь отыскать закон гармоний

Души, людей, и мира, и богов –

А ветер лишь в базальтовые своды

Плеснул обрывком радуги – и славно.

 

********

Когда мне некуда податься,

Притягивает Ленинград;

И всё же, вынужден признаться,

Мне неприятен Летний сад –

Со всею правильностью линий,

И зеленью, и белизной,

И вечной кровлей серо-синей,

И влажной моросью ночной;

Полузаморские кумиры,

Чей мрамор так на гипс похож,

И под дождём отнюдь не сиры,

И смахивают на вельмож.

Царь иллюстрации расставил

К учебнику – при чём тут вкус?

Как памятник культурных правил,

Аллегоричен этот груз

Но что-то странно, даже слишком

Среди телес, и тог, и урн:

Напротив жёлтого домишки

Сыноубийцы – жрёт Сатурн,

На запад глядя; а поодаль

Меркурий смотрит на гостей,

Напоминая: «Каждый продал

Кого-то…» – скушно, без страстей.

И герма Януса похожа

На двусторонние часы;

Все – полированная кожа,

Оледеневшие усы…

Бреду сквозь строй, и брызжу жёлчью,

Браня ворчливо всё подряд –

А спину жжёт Ахиллов волчий

И яростно знакомый взгляд…

 

 

КНИГИ

Ноябрьский вечер стыл и долог,

И нет исхода у тоски.

В гробницах застеклённых полок

Темнеют смутно корешки.

Дышать чрез них! Взмывать, как сокол!

Чужой мечтою жить, любя!

Но вижу в блеске бледных стёкол

Лишь отражённого себя,

А уж за этим отраженьем

Горят чужие имена –

Мир кружится моим круженьем,

Моей тоской душа больна.

 

ЛАРУ

Мой милый лар, мой добрый домовой,

Хранитель дома, ты и мой хранитель!

И нимбик над твоею головой,

Как прежде, освещает ту обитель,

Где я родился и зачем-то рос,

Где с каждым годом больше слёз и гроз,

Где белки вертят веччные колёса

И видят в том решение вопроса –

Как выжить? И колёса-жернова

Размалывают жизни наслажденья

И их самих… Так где искать спасенья,

Как не у ног родного божества

И им, и мне – беспутному созданью;

Мы все – я первый – в тягость мирозданью.

 

Ах, маленький, усталый домовой,

Забившийся от страха в свой ларарий,

Как мне понятен этот ужас твой!

Я сам, творец, боюсь жестоких тварей,

Рождающихся под моим пером

И не желающих уйти добром

Из сердца моего – и на бумаге

Трепать свои поношенные флаги,

Бряцать и петь, любить и убивать…

Мы знаем, друг, как нелегко быть богом,

Страдать за всех, и думать обо многом,

И беды их в себе переживать.

Дай сил матросам маленького струга

Хоть как-нибудь держаться друг за друга!

 

Идут года, бессмертный домовой,

Всё меньше на судёнышке народу –

Кто утонул, а кто кораблик свой

Сам захотел вести сквозь злую воду

Бескрайнего холодного житья…

Всё малочисленней твоя семья,

Божок; тебя, я знаю, опечалит,

Когда от борта ветхого отчалит

Та шлюпка, на которой я пойду

Через шторма, и сумрак, и ненастье

Искать своё… Какое, впрочем, счастье?

Беду, но лишь мою, мою беду!

Зачем? Не знаю, как и ты не знаешь,

Каким ветрам ты свой корабль вручаешь.

 

Но я покуда здесь, мой домовой,

Ещё робею выходить из дому,

Ещё мне страшен внешний мир чужой;

Но жить уже хочу я по-другому,

Чем раньше жил и чем сейчас живу –

А всё же узы старые не рву.

Хочу и дальше быть, ну хоть отчасти,

В твоей родной, божок домашний, власти.

Зачем бежать? Нигде свободы нет,

Весь мир тюрьма, как говорил датчанин…

Ах, лар, я знаю, – труд твой неустанен,

И для тебя в одном оконце свет –

В своём. А мы – мы к ветхому киоту

Поставим свечку за твою заботу.

 

ВЕТЕР

                        Не удержишь на цепи ветра…

Вечный странник без роду и племени,

Без венца на седых волосах,

С длинным свистом в холодных усах,

Равнодушный к пространству и времени –­

 

Ты опять мне стучишься в окно,

Ты опять меня манишь свободою…

Знаю сам, как я душу уродую

Взаперти – но не всё ли равно?

 

Не стряхнуть мне постылого бремени,

Не скакать за тобою в луга –

Никогда не коснётся нога

Золочёного звонкого стремени.

 

Я сижу на покойной цепи,

Я не прежний гуляка неистовый –

Без меня веселись и насвистывай

Песни вольные в вольной степи.

 

Вырастал я из сорного семени,

Да посажен в цветочный горшок…

Прежний ветер мне душу ожёг –

И исчез в наступающей темени.

 

БЕГЛЫЕ ДНИ

Молодые наши годы беспокойны от природы –

День за днём уходят в нети, как холопы в вольный лес,

И блуждаю там до срока, исполняются порока,

И в свои густые сети ловит их лукавый бес.

 

Нет бы им платить оброки всем властям и богу в сроки,

Нет бы им пахать смиренно, подставлять себя под плеть

И в восторге униженья возносить благодаренья –

Нет, зачем-то непременно дни стремятся к бесу в сеть.

 

Бес их выпустит из сети и шепнёт: «Смелее, дети!

Получайте, детки, волю, разбирайте кистени

И ступайте на дороги – что вам кесари и боги?

Вы ж на воле в чистом поле, вы же молодости дни!»

 

Их хватают и карают, а они не умирают;

Потому-то нам, наверно, трудно с чистою душой

Возносить благодаренья и писать стихотворенья,

Что, мол, воля – это плохо, а неволя – хорошо…

 

ДРАКОН

                        С.

И снова – в вышину, не веруя в покой,

И крылья всенить вширь, звеня пером о звёзды –

Сияющий дракон не свыкнется с тоской,

Вновь для него тесны пещеры, норы, гнёзда.

Но солнце опалит, и ветер оплетёт,

И тучи прячут путь, укравши звёзды с неба…

Конечно же, не хлеб единый нам оплот,

Но как слабеем мы без Истинного хлеба!

Пронзивши облака, пролей на землю дождь,

Пылающим хвостом вспаши чужое поле –

Не для того ль тебе твой Бог, твой Свет, твой Вождь

Дал эти два крыла, величие и волю?

И радужный посев восходит из земли,

И, выгнувшись дугой, стремится в небо колос

В стремленьи за тобой…. Но ты уже вдали –

Лишь эхо повторит цветного грома голос.

 

********

Зелёный скарабей толкает сердца шар:

Оно всё тяжелей, но нет пути конца;

Мне только двадцать пять, но я устал и стар,

И скушно сохранять свои черты лица.

 

Стечёт лицо, как воск оплавленной свечи,

Фитиль чадит, и мозг не чувствует огня;

Как долго длится ночь, как медлят палачи,

Что призваны помочь освободить меня.

 

А я уже безлик, бездумен и дуплист,

Не мальчик, не старик, не юноша, не муж,

И прежний свет далёк, как паровозный свитс,

Как позабытый срок невоплощённых душ.

 

Я – полость, пустота, каверна, кенотаф,

И ни одна черта не даст меня узнать,

Когда зелёный жук замедлит ход, устав,

Когда умолкнет стук и где-то вскрикнет мать.

 

Прощай, мой друг, прощай, прости и позабудь,

Не веря в ад и рай, я запер их врата…

И иссякает плоть, и ускользает суть,

И с пустотой слилась навеки пустота.

 

ХРАМ

Не рассчитывай ни на что другое:

Что ты захватил, навсегда с тобою,

Что ты покорил, то тебе досталось –

Полною мерой.

Не лови луну – оборвётся невод,

Не бросай семян – вышло время сева,

Впереди тебе остаётся малость –

Жить своей верой.

 

Ты её растил, как цветок, упрямо,

Строил из камней, словно стену храма,

И теперь тебя окружили стены –

Выхода нету.

Сидя у окна, не гляди на море,

Ты теперь один – принимай, не споря,

Этот странный мир, этот запах тлена,

Отблески света.

 

Ты построил храм – поклонись же крову,

Ты построил склеп – не покинуть снова,

Не рассчитывай на чужую жалость

Осенью серой.

Отгороженный от людей и бога

Верою своей, отдохни немного.

Что ты создавал, то тебе досталось

Полною мерой.

АГАСФЕР

Лиловые густые облака,

И горизонта полосы багровые.

Как Агасфер, бредущий сквозь века,

Иду сквозь жизни — новые и новые.

 

Я иногда не чувствую границ

Меж жизнями —  хлевами и хоромами;

И тысячи неведомых мне лиц

Мне в каждой жизни кажутся знакомыми.

 

Спохватываюсь — я давно иду,

Давно идут года и дни упрямые,

Бегут, спешат — но вижу, как в бреду,

Вокруг себя я лица те же самые.

 

Они бессмертны так же, как и я,

И разнятся лишь платьями да верами…

И я иду сквозь гулкие края

Вселенной, населенной Агасферами.

 

********

Солнца смуглый кулак пульсирует близ окоёма;

Медленно-млечной землёй впитывается туман;

Белый подземный утёс проступает сквозь контуры дома…

Стой! Впервые прошу: памяти не отнимай!

 

Пеной белёсой всплеснись, взбеленись, колыбельная Лета,

Взрывом, вспухший прибой, опрокинь тишину!

Знаю, чем заплатить, вероятно, придётся за это –

Пусть! Не в молоке – в зелье хмельном утону.

 

Сшиблись прилив и отлив – сшиблось сущее с вечносущим,

Красный луч распорол шкуру на белом горбу…

Я принимаю сей день, принимаю со всем предыдущим

И со вчерашней судьбой – завтрашнюю судьбу!

 

Словно под ясным жезлом Моисеевым – Чермное море,

Распахнулся туман; клубы шарахнулись врозь;

Путь, простроченный встарь стежками надежды и горя,

Как хрустальную грань, вновь следить довелось…

 

 

********

Ходят мухи по стене,

Шестиногие вполне,

Разнося заразу.

Почему так тошно мне,

Почему всё сразу?

 

Закрутился я с людьми

С первого же разу:

Их же хлебом не корми,

А участие прими –

И во многих сразу.

 

Ни поесть и не поспать,

Ни закончить фразу…

Видно, надо привыкать:

Лишь в могиле – тишь да гладь,

У живых – всё сразу.

 

 

********

Страсти, вина и наркотики,

И водоворот кружит…

От тюрьмы до библиотеки

Казановин путь лежит.

 

За пестрящими фигурами,

За волшебным фонарём,

За чужими авантюрами

Мы зачем-то все бредём.

 

По морям на утлом плотике,

По степям тропа легла –

До богемской библиотеки,

До покойного угла…

 

И, желая жизнью новою

Заместить былые дни,

Мы бредём за Казановою

Миллионами – одни.

 

Что нам карты, пули, дротики?

Успокойся, Вечный Жид.

От тюрьмы и библиотеки

Ни один не убежит.

 

 

ЧЕРЕПАХА

Бессильного доспеха пустая скорлупа

Лежит передо мною, разинув тщетный шлем.

Не жалуюсь на то, что судьба ко мне скупа,

А жалуюсь, что алчен неведомо зачем.

 

Зачем мне пожелалось покинуть свой доспех,

Покрасоваться глупой широкою душой?

Такой надёжный панцирь – презрение и смех!

Так почему мне было в нём так нехорошо?

 

Зачем пошёл я к людям, себя им подарил,

Зачем связать позволил тщеславием себя?

Зачем я разговоры пустые говорил

И отвергал доспехи, свободы пригубя?

 

Наркотик честолюбья опасней гашиша,

И дружба увлекает запойнее вина…

Тебя не продавал я, а подарил, душа –

И слишком поздно понял, что ты и мне нужна.

 

Но вина станут желчью, зубами вспыхнет смех,

И я вползу обратно в пустую скорлупу,

И стану там смеяться – отдельно ото всех,

Без страха Ахиллесу попасться под стопу.

 

 

ПУТЬ ОСЛА

Я не скажу тебе, в чём соль – клянусь, я сам того не знаю,

Я не скажу тебе, в чём суть и что надеюсь обрести.

Печаль и радость, смех и боль, как губка, я в себя впиваю,

А под ногами дальний путь, и нужно мне его пройти.

 

Как тяжек этот сочный груз, как нелегко быть мокрой губкой,

Как хочется, постигнув суть, пустую жажду превозмочь –

Бредёт осёл усталый Муз под всадницей святой и хрупкой,

А впереди холодный путь и звёзды сыплющая ночь.

 

И с каждым годом всё трудней переставлять худые ноги,

И тяжелее дышит грудь, как губка, полная вина…

Во славу всадницы своей бреду сквозь сумрак по дороге

И знаю, что конечен путь, но что в конце его – стена.

 

 

РОЛЬ

Я брожу по городу, захожу в дома,

Встречаю приятелей, встречаю врагов

И безостановочно говорю свой текст.

 

Я не знаю, право же, кто мой драматург:

Может, он там, в публике, а может, и нет.

Может, уж и умер он — это все равно.

 

Не имею права я изменить слова,

Не имею права их даже позабыть —

В будочке невидимой прячется суфлер.

 

В зале тьма кромешная, не видать ни зги:

Мне и не положено в публику глядеть,

А на сцене солнышко в тысячу свечей…

 

Вижу в зале проблески, чувствую дымок:

Это начинается, видимо, пожар —

Но суфлер мне этого слова не сказал…

 

Пламя пляшет ясное, словно танцовщик,

Лижет перекрытия, люстры и людей,

А они таращатся — что-то там со мной?

 

Вот и балки падают, давят и трещат,

Плещут в небо темное крики и огонь;

Я читаю публике умный монолог.

 

Поскорей бы занавес, только он сгорел,

Сгорела и публика, и весь балаган —

Живы только двое мы — я и мой суфлер.

 

Очевидно, Драматург все предусмотрел.

 

 

РАЗГОВОР

Здравствуйте, товарищ Дьявол, я давно уже вас жду.

Сядьте в кресло, в общем, будьте словно дома.

Вот кофейник, сигареты. Ну так как у вас в аду?

У меня там предостаточно знакомых.

 

Не коситесь на икону – я не верую уже,

До конца не помню ни одной молитвы.

Плохо выгляжу? Весною всем погано на душе…

Ах, об этом и хотели говорить вы?

 

Это неоригинально, ну да некуда спешить.

Что ж, давайте толковать по-деловому:

Что бы вы могли такое мне за душу предложить?

Не смущайтесь, право, будьте словно дома.

 

Да-да-да, не в деньгах счастье, у меня есть пять рублей.

Говорите, популярность, имя, слава?

Нет, и так уже довольно надоедливых людей,

Это бремя не по мне, товарищ Дьявол.

 

Что ещё? Неужто гений? Да на кой, простите, ляд?

Всё равно писать не стану по-другому,

Да ещё и не сумею жить, как правила велят…

Я и так себя не чувствую, как дома.

 

Что хитрить, признаюсь честно – нету у меня души,

Вышла вся – на ближних вышла и на строчки:

Коль сберечь желаешь душу – не люби и не пиши,

А сиди, как заключённый в одиночке.

 

Не сердитесь! Я другое собираюсь предложить.

Без души весьма, вы знаете, паршиво…

Не могли бы вы мне душу лет на десять одолжить?

Я верну, всё будет честно, справедливо.

 

По рукам? Верну с процентом – буду десять лет писать,

А потом отдам вам авторское право.

Хорошо? Договорились? Завтра в восемь буду ждать!

Мне –­ вот так душа нужна, товарищ Дьявол!

 

 

ОПЯТЬ МАСКА

Маски, маски, как вы надоели!

Но без вас – ни шага и ни вздоха.

Плохо притворяться в каждом деле,

Но и резать правду – тоже плохо,

 

Потому что слишком непривычен

Даже для приятелей без маски,

А под ней – удобен и обычен,

Как ворона правильной окраски.

 

И порою эта маска даже

Мне даёт на откровенность право –

Все решат, что я стою на страже

И блюду общественные нравы.

 

А когда под маской затоскую –

Дам немного выплеснуться желчи,

Сочиняя песенку-другую

И кусая масочки помельче.

 

И за это я слыву ехидной,

И моя дороже стоит ласка,

И моим знакомым хуже видно,

Что и злость, и ласка – только маска.

 

Не сорвать с меня её пророкам,

Потому что им неинтересно

Увидать в сосуде неглубоком

То, что им давным-давно известно.

 

А моим друзьям невероятно,

Чтобы я имел от них секреты,

Так что мне особенно приятно

Им свои заказывать портреты.

 

Я меняю маски раз в полгода,

Чтобы был не скучен и не странен,

И сложилось мнение народа,

Будто я на редкость многогранен.

 

Но когда у зеркала меняю

Я свои личины и закваску,

Иногда с тревогой замечаю,

Что под маской прячу тоже маску.

 

Начинаю зеркала бояться,

Говорю, что маски надоели –

Только мне уже не разобраться,

Кто же я такой на самом деле.

 

 

ОСЕННИЙ ГОЛУБЬ

Зря зовёте осень вы жестокой –

Вы же знали, что она придёт.

К югу птицы тянутся, к востоку;

Люди правят к западу полёт.

 

Там, на юге, может быть, теплее,

Только тоже много коршунья…

Ладно, ладно, вы меня смелее –

Голубь я, неперелётный я.

 

И на западе не больше Бога

И не больше неба и земли,

А людей хороших так же много,

Как и там, откуда вы ушли.

 

Можно ведь добро найти и ближе,

Лучший путь – не непременно крут…

А свободы нету и в Париже,

И Бастилий больше не берут.

 

 

ВИНЕТА

Чуть тронут краской блёклого рассвета,

Над городом колышется туман –

Сегодня вышла из пучин Винета,

Раздвинув беспощадный океан.

 

Её дома, как кварцевые глыбы,

А с колоколен льётся синий звон,

И жители, глазастые, как рыбы,

Ко мне теснятся с четырёх сторон.

 

Я узнаю их призрачные лица,

Которые давно решил забыть,

Которые мне смеют только сниться,

Которые я перестал любить,

 

Которые не стоит ненавидеть,

Которые исчезли навсегда –

Мне очень помогала их не видеть

Зелёная и гладкая вода.

 

Я не хочу таких воспоминаний

Освобождать и к жизни воскрешать,

Я так боюсь их искренних признаний,

Которые опять начнут мешать

 

Идти иной, сегодняшней дорогой

И мерить новой мерою моей –

Не помнящей оставленного бога,

Врагов минувших и былых друзей.

 

И, в кулаке зажав свою монету,

Одолевая вяжущий туман,

Я покидаю снов моих Винету,

И за спиной – опять лишь океан.

 

 

********

Я купил сегодня розу алую

И поставил в голубой бокал;

А нашёл я в жизни долю малую

Из того, что смолоду искал.

 

Проходил я мимохожим странником

Мимо многих, ближних и чужих.

Мило было мнить себя избранником,

Но не отличался я от них.

 

Пролетела молодость – и что же ведь?

Я один – не выше, в стороне…

Видно, что-то надо подытоживать,

Оттого и грустно стало мне.

 

 

ПЕСЕНКА О КРАМОЛЕ

Подымаю взор горе, опускаю долу,

А приятели мои вместе, как один,

Стали чаще повторять: «Напиши крамолу:

Дескать, раз уж ты поэт, будь и гражданин».

 

Я пока не «гражданин», я пока «товарищ»,

Я писать таких стихов вовсе не хочу.

Там где ты, приятель мой, в грязь лицом ударишь,

Разверну свои крыла, в небо улечу.

 

А под небом города, да леса, да долы,

Солнце светит и глядит, кто о чём поёт,

И гуляет по Руси рыжая Крамола,

А зачем она нужна – кто же разберёт?

 

Все по комнатам сидят, и чего-то пишут,

И за темой что ни день лезут в календарь;

«Громко скажешь – донесут, тихо – не услышат», –

Видно, правду говорил этот древний царь.

 

Эй, приятель-гражданин, не хватай за полу:

Всё, что надо, напишу, только в свой черёд.

Бесполезно на Руси выводить крамолу:

Ей уже за тыщу лет – пусть сама помрёт.

 

ФИН ДЕ СЁКЛЬ

                                Т.Л.

У Гидры срублена последняя глава.

Дедал стругает памятник Фесею,

А летчик, сын его, плюёт на зоопарк,

Прицелившись в последнего кентавра.

 

Реклама: есть паштет из языков сирен!

Геракл учитывает на дубинке,

Кто голосует за дредноут «Арго-2»;

На Лемносе – засилье феминисток.

 

Зевс переизбран; испарился Посейдон,

А Дионис, надев венок терновый,

Ушедший пантеон стремится заменить.

 

Лишь на Кавказе, всеми позабытый,

Еще живет вотще распятый Прометей,

И варвары ему приносят жертвы.

 

 

ПЕРЕД КРУШЕНИЕМ

        «Горе тебе, Вавилон, град крепкий…»

Ещё стоял державный Вавилон,

Но персы о семь стен его плескались;

И понял Город, что не так он жил –

И спешно начал исправлять ошибки.

 

Сарданапал был свергнут и охаян.

Жрецы богов сменили на других.

Сто лет назад казнённый самозванец

Объявлен самым подлинным царём.

 

Народ освободили от налогов –

Платить их было нечем, – и, ликуя,

Держава праздновала возрожденье.

 

А недруги вползали в Вавилон,

Шурша змеёй по высохшему руслу,

И жажды Кир ещё не утолил.

 

 

НОВЫЕ ВРЕМЕНА


Опять над Эльсинором полончь бьёт,

Опять на башне смена караула,

И лишь слова пароля по-норвежски

Бросают часовые сквозь туман.

 

Глядит в огонь угрюмый Фортинбрас,

И жёсткими углами жестяными

Топорщится лицо: вчера расстрелян

Горацио – он слишком много знал.

 

На кладбище, на мраморные плиты

На каменные латы, крылья, складки

Стекают струи серого дождя,

 

И призраки покойных королей

Прижизненные обсуждают счёты

И по привычке говорят по-датски.

 

 

МАГОМЕТ И ГОРА

 

Магомет направил к горе

Вестника – с приказаньем явиться

В двадцать четыре часа

(Злые языческие языки

Заранее распространяли слухи

О том, что в результате родилась мышь).

Гора игнорировала приглашенье.

Пророк произнёс известную фразу

И сам направился к горе

В сопровожденьи вестника и четырёх землекопов.

На следующий день

Вестник сообщил, что гора

Рассыпалась в извинениях:

И правда, её больше не было.

Горою меньше – пустяк!

Меня больше интересует:

Куда делись четыре землекопа?

 

 

АРБАТ

 

Декоративно светят фонари.

Булыжник нереальнее асфальта.

В последних бликах меркнущей зари

Поблёскивает тёмных окон смальта.

Художник собирает свой товар

Недораспроданный. Клокочет кофе

В джазвее, и багровый кофевар

Пыхтит. На бледном лунном апострофе

Неразличим братоубийцы лик.

Гитара препирается с баяном.

Поэт свирепо воспевает миг

Реформ, и наблюдающий за пьяным

Скучает постовой. Ещё кричит

Последний митинг под бумажным флагом.

Всё равномернее темнеет щит

Афишный, и камлающим бродягам

Уже никто не внемлет. Жёлтый плащ

Девицы светится на фоне дома

В бубновых окнах. Ночь. Беззвучный плач

Слепых детей предсмертного Содома.

 

 

СОН

 

Мне снилось, что я проснулся,

    включил радио и услышал:

«Не волнуйтесь!

    Сохраняйте спокойствие!

Сегодня ночью,

    Между двумя и пятью часами,

Произошла третья мировая война.

Мы победили,

Погибших – столько-то миллионов.

Сегодня они не проснутся.

Списки будут опубликованы в газетах».

Я проснулся и включил радио:

Передавали только марши.

Но я не стал спускаться за газетой.

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

 

Жизнь – как будто хроника Шекспира,

Персонаж не знает, где конец.

Две ли части, три или четыре –

Молодость. Война. Шуты. Венец?

 

Скоро предстоит кончаться акту,

И уйти блестяще надо как-то,

И окончить белый монолог

Зарифмованною парой строк.

 

А не смог закончить – так успеешь.

За спиною занавес упал.

А в антракте думать ты не смеешь –

Кто задумался – тот и пропал.

 

И стоишь на сцене, будто в раме.

В хронике спокойнее, чем в драме.

Знаешь, что окончится антракт,

За антрактом – следующий акт.

 

Словно по накатанному тракту –

Тронный зал. Тюрьма. Кабак. Венец.

Ты к последнему подходишь акту,

Но не видишь, что в конце – конец.

© 2020 Сайт Ильи Оказова. Сайт создан на Wix.com