СОБОР И ШАБАШ

 

ЗМЕЕБОРЕЦ

Где заводь мутная и чёрная,

Где затянуло небо мглой –

Найду узорного ликорна я

И поражу своей стрелой.

 

Взлетит он, кольца извивающий,

И я подставлю щит рогам,

И рухнет недруг умирающий

К моим ошпоренным ногам.

 

И сквозь дыхание шипучее

Дракон убийцу проклянёт,

И под высокой горной кручею

Его проклятие сверкнёт.

 

И я застыну, словно скованный,

Заиндевеет борода,

И буду, злобно очарованный,

Стоять до Страшного суда.

 

Плывут по небу тучи мглистые,

И вдаль несутся крики труб,

И рядом мускулы петлистые

Совьёт оцепенелый труп.

 

ТОМАС МЭЛОРИ, КНИГА II

Он медленно едет по лесу – Балин, Рыцарь о Двух мечах,

И его усталый конь топчет мяту и хвою;

Балин, Рыцарь о Двух Мечах, рыцарь, убивший даму,

Рыцарь, чей меч когда-то

(очень нескоро – много лет спустя) сразит короля Артура;

Балин, Рыцарь о Двух Мечах, Балин Свирепый, нортумберлендский берсерк,

Разлучённый с братом, своим двойником, и навеки одинокий –

Ты гонишься за Рыцарем-Невидимкой, последним духом этой земли;

Ты ищешь его – и найдёшь, и одолеешь;

Но впереди – тот замок, где тебе биться с братом,

Где вы ляжете рядом на бурую траву и умрёте,

Последние богатыри, первые рыцари.

Зачем же ты спешишь, зачем гонишься за своей смертью?

Или ты знаешь, что с тобою погибнет твой век?

 

МЕРЛИН В ПЕЩЕРЕ

«Рыцарь, не пробуй валун отодвинуть от входа в пещеру:

    Это превыше твоих – лишь человеческих – сил.

Не извещай обо мне короля и его Гвиневеру:

    Имя Мерлина мертво – раньше его я носил.

 

Страсть отрешила меня от былого всесильного дара –

    Я не могу изменить судеб Британской страны,

Я не могу отвратить ни раздора, ни смут, ни удара,

    Что поразит короля в междоусобье войны.

 

Вижу, предвижу я всё из своей добровольной могилы:

    Вижу, как сэр Ланселот рвётся на отблеск костра,

Вижу, как гибнут в бою все избранники славы и силы,

    Слышу беспомощный звон ножен пустых у бедра.

 

Скоро погибнет Артур, Ланселот в монастырь удалится,

    Саксы британцев попрут на пятерицу веков…

Не поднимай же валун, не буди же бессильного, рыцарь –

    Я не Великий Мерлин – тот бы совсем не таков.»

 

Рыцарь плечами пожал, громыхнувши тяжёлой кольчугой:

    «Не разбираю слова – это не саксский язык;

Бог с ним! Под Гастингс пора, где Гарольд, ожидающий друга,

Жаждет Норманнов поднять на острия наших пик»…

 

 

НЕИЗРЕЧЕННЫЙ ГРЕХ

С купола взирает Пантократор,

Светятся мозаикой глаза.

Молится великий император

На щеке его блестит слеза.

 

Отчего ты, Карл, печален? Слава

О тебе клубится, словно дым,

Охватила рубежом держава

Землю саксов и священный Рим.

 

Лучших рыцарей сбирает Ахен,

Но не слышен в замке Карла смех.

Отчего же император в страхе?

Он таит неизреченный грех.

 

Только тьма опустится ночная,

Он на ложе мечется своём –

Грезится: монахиня родная

Вспоминает в сумраке о нём.

 

Как отверзнуть страшную причину,

Как распутать спутанную нить?

Даже исповеднику Тюрпину

Душу он не смеет приоткрыть.

 

Кесарь, встань! Возрадуйся свободе –

Бог простит, помилует, спасёт:

С неба опускается эродий,

В клюве свиток благостный несёт.

 

Там, вдали, на северной границе,

Мальчика растит Милон д’Англант.

Карл, тебе и этот грех простится,

Если от него рождён Роланд.

 

ИНКУБ

В белых вихрях седой метели

Башня, как одинокий зуб.

К постланной на двоих постели

Тихо крадется мой инкуб.

 

Шаг неслышен, а тень короче,

Плещет крыльями плащ на нём,

Бледен лик, прядь чернее ночи,

Глаз горит неземным огнём.

 

Мой возлюбленный, дух загробный,

Я тебя не отважу прочь –

Ты же ласковый, ты не злобный,

Не спеши же обратно в ночь.

 

Крылья вороны чутко взвили,

Воет, воет цепной кобель.

Там так сыро в твоей могиле –

Так ложись же в мою постель.

 

Без тебя сердце бьётся слабо,

О восход мой и мой закат!

Я не зря летала на шабаш

Целовать Вельзевулу зад.

 

Обласкай же рукой холодной,

Прикоснись синим цветом губ –

Лишь с тобой могу быть свободной,

Мой желанный, мой милый труп!

 

МИРАЖ

С мечом и гербовым щитом,

Одет в надёжные доспехи,

В плаще, помеченном крестом,

Покинул рыцарь отчий дом

И шёл, рубя с плеча помехи.

 

Но как-то раз в полдневный зной

В далёкой скудной Палестине

Увидел он, как под горой

С змеёю гибкой и с дудой

Сидел дервиш в сухой долине.

 

Стенала тонкая дуда,

Змея, качаясь, трепетала,

И комкалась в руке узда,

И, кажется, текли года –

Их эта песнь не замечала.

 

И вспомнил рыцарь этот звук,

Свой отческий, далёкий Гаммельн,

Где музыка, как злой недуг,

Детей свела на гибель вдруг,

Покорных этой томной гамме.

 

Он не пошёл за ней тогда –

И спасся. Он занёс секиру –

И сразу смолкнула дуда,

Дервиш с змеёю без следа

Исчез – и пусто стало миру.

 

 

ПРОДАННАЯ ДУША

«Для чего призвала ты меня к себе,

    Графиня Кэтлин О’Шэй?

Никогда не склонялась к ночной волшбе

    Ты светлой душой своей». –

 

«Умирает от голода мой народ,

    До помощи – восемь дней,

Потому-то нечистого и зовёт

    Сегодня Кэтлин О’Шэй».

 

«Души послан на землю я покупать,

    Графиня Кэтлин О’Шэй.

Не моё это дело, пора бы знать,

    Хлебами кормить людей».

 

«Я продам тебе душу – она чиста,

    Как алмаз средь иных камней.

Ведь не правда ли, стоит тысчонок ста

    Душа у Кэтлин О’Шэй?»

 

Деньги бедным Ирландии раздала

    Графиня Кэтлин О’Шэй,

И на третий день от тоски умерла –

    Народ поклонился ей.

 

Но отверг этот торг всемогущий Бог –

    И Дьявол уполз, как змей,

И вступила на светлый райский порог

    Святая Кэтлин О’Шэй.

 

 

ДРАКУЛА

Ни одна из женщин не заплакала,

Муж не посочувствовал ему

В день, когда попал в опалу Дракула

И был брошен в чёрную тюрьму.

 

Он сидит под сумрачными сводами,

На кол крыс сажая и мышей;

Мысль течёт извилистыми ходами

По пути, проложенному ей:

 

«Дракула попал в темницу мрачную,

Нету с ним ни друга, ни жены;

Бог судьбу мне выбрал неудачную –

Ну да мне другие не нужны.

 

Я и сам водил в походы ратников,

Я и сам в бою мечом бряцал,

И карал изменников, развратников

Всеми казнями, какие знал.

 

Но, опутан лживыми клеветами,

Королём своим отвергнут я.

Белого не видеть больше света мне –

Эта жизнь окончена моя.

 

Но и между мёртвыми, зарытыми

Я не буду глух, и нем, и слеп:

Шевельнусь под каменными плитами

И разверзну потемневший склеп.

 

Прошуршу по городу, как ливни, как

Тёмный нетопырь порой ночной;

Отыщу добычу иль противника

В жилу погружу свой зуб стальной.

 

Снова кровью захлебнусь горячею,

Снова вспомню добрые года –

И блеснут глаза мои незрячие

Алчною улыбкой, как тогда…»

 

ВЕДУН

Пусть знакомая дорога

И известен путь –

Возле речки, ради бога,

Осторожен будь.

 

Выйдет мельник в белой свитке,

Дряхлый и седой,

Весь промоченный до нитки,

С длинной бородой.

 

Кто грядущее захочет

Разузнать себе –

Старый мельник напророчит

В вещей ворожбе.

 

И увидишь в водной зыби

Через волн игру

Самого себя на дыбе

Или на пиру.

 

А колдун из чёрной тучи

Выдернет перо

И чеканное получит

В руку серебро.

 

Струи шепчутся, как змеи,

Ветер вдаль свистит;

Поскорее, поскорее

Поспеши уйти!

 

Страшно, радостно и жалко

Уходить назад…

И вонзит тебе русалка

В спину мокрый взгляд.

 

 

«ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ»

Я не бросал монаха в волны,

Но я и не протестовал –

Стоял, молчал, смущенья полный,

Сжимая верный наш штурвал.

 

И он нам перестал быть верным,

Едва лишь совершился грех –

Мы мчались по волнам безмерным

И Дьявола был громок смех.

 

Мы низложили капитана,

Пытаясь наш направить бриг –

Но тот всё нёсся неустанно,

А суши так и не достиг.

 

От соли побелели снасти,

Ветра порвали паруса –

Все океанские напасти

На нас низвергли небеса.

 

Валов лиловые фаланги

Ходили по морю в тот миг,

Когда Господень светлый ангел

Перед лицом моим возник.

 

Он произнёс: «Ты был штурвальным

И ты виновен меньше всех,

Оставь их судьбам их печальным,

Тебе ж прощается твой грех».

 

Но я ответил: «Мне не мило

Покинуть судно – без друзей.

Пусть наш корабль для нас – могила,

Но все мы вместе ляжем в ней».

 

И он исчез, и снова танец

Валов за пенною кормой…

Летит наш проклятый «Голландец»

Единою для всех тюрьмой…

 

 

УБИЙЦЫ

Собирались у собора вчетвером,

Понимая, что пришли не за добром.

«Помолись последний раз, святой отец –

Ныне примешь мученический венец».

 

И сказал архиепископ им: «Сейчас.

Да простит Господь, как я прощаю вас».

Помолился и кивнул им: «Вам пора».

И ударили четыре топора.

 

Первый рыцарь удавился на заре.

Кончил иноком второй в монастыре.

Третий сгинул в Палестине, на войне.

А четвертый и сейчас живет – во мне.

 

КОРОЛЬ ДЖОН

В могилах братья Благосклонен Рок.

Царить и властью наслаждаться можешь.

Но повторяет помфретский пророк:

«До Вознесенья ты корону сложишь».

 

Ну что ж, предрёк – и Бог с ним, с чудаком:

В своём отечестве пророков нету;

Его бы надо придушить тайком,

Чтоб не мутил народ по белу свету.

 

Но ты его боишься. Нет ума,

Который разберётся в странном веке:

Ведь был святым иль стал святым Фома,

Отцом твоим убитый Томас Бекет.

 

А вдруг и Питер Помфретский – Святой,

Вдруг и его губительно проклятье?

Отец был проклят – он в земле сырой,

И молодыми опочили братья…

 

И ты слагаешь в должный срок венец

И снова коронуешься в соборе.

В темнице Питер свой нашёл конец

И не слыхать пророчеств в общем хоре.

 

 

ПОРОХ

   Нет-нет, спасибо, я уже в порядке –

Лишь волосы немного опалило,

Побились колбы на моём столе

Да тигель в атаноре разорвался,

А я остался цел и невредим,

Коль не считать давнишнего увечья,

С которым я явился в этот мир.

Ступайте! Ничего не убирайте –

Я должен посмотреть, как это вышло,

И оценить мой шумный результат.

    Однако же напрасно я прогнал их:

Меня контузило, как булавою –

А впрочем, я не знаю: никогда

Не доводилось мне в бою сражаться.

Как я хотел участвовать в войне,

Ещё с мальчишества хромал за каждым

Усатым кнехтом в блещущих доспехах

По улицам родного городка –

И отставал, и падал посреди

Вонючей грязной улицы, костыль

Не выронить стараясь; и мальчишки

 

Смеялись надо мной, и латный кнехт,

Оборотившись, хохотал до колик:

Хромой горбун хотел сравниться с ним!

Я плёлся, как оплёванный, домой

В замаранной одежде – и за это

Меня пороли дома лишний раз…

    Селитра, сера, уголь – очень странно,

Откуда же селитра здесь взялась?

Я что-то перепутал: из селитры

Нельзя ни грана золота добыть.

Однако как взгремела эта смесь,

Когда мой пест по ней ударил в ступе!

Пожалуй, я возьму ещё щепотку –

Поменьше, чтоб подальше от греха, –

И вновь попробую ударить… Вот! –

Неплохо, право же, совсем неплохо:

Не золото – но, может статься, даже

Его моя субстанция дороже.

Потом проверим: ежели удар

Воспламеняет – как насчёт огня?

Но это – погодя, и осторожно!

    Я быстро научился ненавидеть

Насмешников, и латников, и всех,

Кто был меня сильнее – очень многих!

Как ликовал я некогда, узнав

О битве при Креси, когда впервые

Доспехи рыцарям не помогли!

Но, может быть, теперь на смену луку

Придёт оружие куда грознее…

Не торопись, Бертольд, не торопись,

Припомни, что за дверь ты отворяешь

В ограде огненной геенны; может,

Не следует заглядывать за стену?

    Я ненавижу стены с той поры,

Когда, гоним увечьем и гордыней,

Задумал их избыть в монастыре.

Отец мой сделал вклад, и братья были

Довольны – не делить со мной наследства,

А я считал, что одолею плоть

И желчь с души молитвами омою.

Напрасный труд! Мой взнос был слишком мал,

Чтоб от работ меня избавить; снова

Иные насмехались надо мной,

Иные же жалели – эта жалость

Меня бесила более всего:

Она да стены, каменные стены,

Тюрьмы, куда я ввергнул сам себя.

И по ночам мне виделось, как в щебень

Они дробятся некою рукой…

    Постой, Бертольд, схвати за хвост идею,

Мелькнувшую в уме твоём сейчас:

Что если этот чёрный порошок

Поджечь, под стены крепости, иль дома,

Или монастыря его насыпав?

Пожалуй, не останется стены.

О Господи! Дай сил пред искушеньем

Подобным устоять, порвать рецепт,

Который я невольно нацарапал

Сейчас пером – ведь это гибель мира

Мне на одно мгновенье приоткрылась!

Ну что ж, мне есть за что ее желать.

    Я бросил монастырь, бежал – насколько

Ко мне такое слов применимо, –

Скитался по Империи, бывал

Во Франции, в Бургундии и в Польше,

И всюду видел лишь одно и то же:

Богатый и здоровый – господин,

А бедный и больной – презренный нищий,

На паперти торжественного храма

С собаками делящий их поживу.

Я был и нищим… А потом сумел

Добиться этой кельи у буркграфа,

Пообещав, что из свинца создать

Сумею золото – оно защита

Надёжнее, чем латы или стены,

Которые нетрудно за него

Купить.

           Но разве золотом добуду

Я память до скончания времён?

И даже этот мой рецепт, который

Сейчас подписываю: «Бертольд Шварц» –

Рецепт, который вчетверо страшней

Таранов, стрел – и золота, пожалуй, –

И он не сможет память обо мне

Оставить – лишь об имени моём,

Которое ещё через столетье

Сомнению подвергнут… Впрочем, нет –

Я думаю, столетья не пройдёт,

А мир уже окончится. И всё же

Я вновь и вновь проверю эту смесь

И снова, снова подпишу – так рыцарь,

Смертельно ранив грозного врага,

Забрало поднимает: «Бертольд Шварц.

Калека. Нищий. Победитель мира».

 

 

МАНТЕНЬЯ

Обрезав блик нещадной тенью,

На холст бросаешь ты мазки,

И как нам не узнать Мантенью

По латной жёсткости руки?

 

Тверды опоры древней веры.

Блестя у голого креста,

Железные легионеры

Хранят железного Христа.

 

И Богоматерь в резких складках

Надломлена – не согбена.

На каменных холодных кладках

Стены – луна отражена.

 

На греков ты взираешь хмуро:

Как Апеллес беспечный мог,

Не изучив насквозь натуры

Неверно написать сапог?

 

Все в мире точно повторимо,

Всему прообраз вечный есть –

И вышли из рельефов рима

Твоих холстов свинец и жесть.

 

 

ФРА ЛОРЕНЦО

    Ромео, нас сейчас никто не слышит –

Ни Джулия, ни даже сам Шекспир,

И я скажу, но только по секрету:

Люби, мой мальчик, только не женись!

    Я для тебя – безвестный францисканец,

Который вам, влюблённым, помогает,

А кем я раньше был – сутана скрыла;

Но я тебе об этом расскажу.

   Бывает часто: в монастырь уходит

Блестящий кавалер или разбойник,

От сбиров прячась или кредиторов,

Меняет имя – а в душе всё тот же!

   Я даже имени не изменил:

В миру, давно, я тоже был Лоренцо,

Венецианский молодой повеса,

Весёлый, глупый и богатый купчик.

   Я был влюблён. А если ты не веришь –

Спроси Шекспира, будь он трижды проклят –

Который любит выводить на сцену

Красивую любовь по-итальянски.

    Я был влюблён – и как! Я даже впрямь

Стихами говорил моей красотке:

«В такую ночь, Дидона…» и т.п.

Шекспир не лжец; но любит умолчать.

    Я был влюблён. Она была еврейкой,

Её отцом был Шейлок-ростовщик,

Скупой и гордый, как и все они,

Богатый, верующий и зловредный.

    Я с Джессикою, дочерью его,

Бежал; она с собою прихватила

Отцовские червонцы, а потом

Крестилась, а потом со мной венчалась.

    Мы зажили с ней вместе. Постепенно

Характер молодой моей жены

Стал изменяться, и она всё больше

Напоминала своего отца.

    Нет-нет, евреев я не осуждаю,

Погромы, анекдоты – это грязь,

Как, впрочем, и междоусобье в этом

Несчастном городе. Но суть не в этом.

    Моя супруга стала католичкой,

Была почти верна и многодетна, –

Но так горда своим перерожденьем!

Но так самолюбива, так скупа!

    Я был плохим купцом. По доброй воле

Я отдал лавки ей на управленье.

Доход был – в месяц тысяча цехинов;

Я получал их пять на всё по всё.

    Я заскучал. Я Джессику любил,

Не изменял ей; и любил детей,

Но думал, что они вполне достойны

Есть леденцы не только в воскресенье.

    А Джессика считала по-другому:

Пусть ходят в трижды штопанных чулках,

Но в сундуке им копится наследство.

Оно копилось. Детям было грустно.

    О ласках я давным-давно забыл,

Ей было не до них: сперва хозяйство,

Потом хозяйство и в конце – хозяйство.

Она была хорошей, только – слишком!

    Не буду говорить, как я махнул

На всё это рукою и подался

В монахи, всё добро оставив ей –

Нет повести печальнее на свете!

    Мой мальчик, я с тобой вполне согласен,

Что Джулия сейчас – почти что ангел,

Что вы друг друга любите, вам трудно

И я вам должен помогать во всём.

    Но не женись, мой дорогой Ромео,

А то потом об этом пожалеешь!

Ты сердишься? Ну бог с тобой, как хочешь…

Но грустным будет этот брак, боюсь.

 

 

ПЕРЕД ДУЭЛЬЮ

Прощай, Лаэрт, друг детства моего,

Моих забав ребяческих товарищ!

Судьба для нас сегодня – божество:

И я тебя, и ты меня ударишь.

 

Прощай, Лаэрт! Ты мстишь мне за отца –

Пусть месть твоя послужит мне примером.

Ты прям, как шпага, что разит сердца

Колеблющимся мудрым маловерам.

 

Твоя сестра и мне была сестра

И даже больше – только как докажешь?

Судьба – такая грубая игра,

Что никогда заветного не скажешь.

 

Прощай, Лаэрт, и яда не стыдись –

Нельзя нам рисковать сыновней местью.

Ударь меня; убей – и тем гордись,

Что в хитрости не поступился честью.

 

Прощай, Лаэрт! Я предпочёл тебе

Горацио, учёного педанта…

Ты знал одно – как победить в борьбе,

Но это тоже требует таланта.

 

Сегодня ты убьёшь иль я убью –

Я милосердия не обещаю…

Мы, как мальчишки, всё решим в бою.

Прости ж меня, как я тебя прощаю.

 

Прощай! Сегодня мы с тобой уйдём

И растворимся в круговерти смерти,

Но если там и вспомню я о ком –

То о тебе, отчаянном Лаэрте.

 

 

СТАРИК

В чужой постели, на сырой подушке,

Чужими пожираемый клопами,

Он умирает; над опавшим брюхом

Вздымается нелепо простыня.

Товарищи сейчас орут и пьют

(За исключеньем одного), и паж

Последний, грустный, обречённый мальчик

Блюёт – он даже не успел привыкнуть…

А тот, единственный из всех, ни разу

Не захмелевший, сколько бы ни выпил –

Наверное, вернулся во дворец

И, сняв свою недавнюю корону,

Рубец на лбу устало потирает…

Мой сын, мой Гарри, мой король! – Не мой…

«Я не желаю знать тебя, старик!» –

И Ним прокукарекал троекратно,

И оттолкнул гвардеец…

                               В добрый путь,

Ты прав, мой мальчик – королевский сын,

Законнейший наследник, не бастард,

Не Фоконбридж – ты должен был отринуть

И старика, и молодость свою,

Ты должен, не оглядываясь, ехать

И превращаться в статую героя,

И я тебе не нужен… никому

Не нужен…

                     И гвардейца не виню –

Когда-то сам я, юный, стройный, бравый

Скакал близ молодого короля

И отгонял других – а тот, усатый,

Угрюмо ехал на чужом коне, –

И конь ему послушно подчинялся,

Предав былого ездока… Как Гарри

Меня сегодня предал.

                               Что ж, пуская,

Теперь тебе нельзя уже шататься

По кабакам, нельзя дарить другим

Победы над своими двойниками –

Ступай за лаврами, а я уйду

Гораздо раньше и гораздо дальше,

Тебе дорога в рай, а мне – едва ли…

И поп соборовал, и все грехи

Скостил – а всё равно немного страшно,

Хотя когда-нибудь мы непременно

Увидимся – и спившийся Бардольф,

И синий, только с виселицы, Ним,

И паж, убитый пьяным мародёром

В обозе – и король мой Генрих Пятый,

Мой Гарри…

                  Только ты меня и там

Знать не захочешь: мол, квод лицет бови…

Забыл, как будет дальше. Всё равно:

Мы – два последних рыцаря; за нами

Придут уже совсем другие люди –

И погребальной жертвой упадут

В резне и распрях, на мужицких вилах

(Я это помню…), как над Александром

Великим… Это ты мне рассказал

Об Александре, Гарри? Нет; не важно…

    Ему подносят кубок – он впервые

Отказывается движеньем век:

Довольно, – и испуганная сводня

Глядит смущённо. Руки старика

Тревожно обирают одеяло,

А губы шепчут про зелёный луг –

Зелёный луг, просторный и весёлый,

Куда ступает толстая нога

Легко, как никогда.

                    Не слышно пушек,

Не слышно рёва пьяных мертвецов,

Не слышно ничего… танцуют молча

Усатый обезглавленный шотландец,

Пробитый чьей-то шпагою датчанин,

И девушка с цветами, и арап,

Какой-то дряхлый сумасброд в короне,

Какие-то мальчишка и девчонка

Влюблённые – а он идёт сквозь них,

Как сквозь мираж, весёлый, грубый, грузный,

Не чувствуя, как ноги ледяные

Ощупывает дальняя рука,

Вновь полный жизни –

                         И ему навстречу

Шагает столь же плотский и живой,

Чуть лысоватый лицедей, кого-то

Напоминающий ему… Ах да!

«Ну, здравствуйте, сэр Джон!» –

                        «Ну, здравствуй, Вилл».

 

ОТЕЧЕСТВО

У последней мы построились черты.

Брешут лисы на червленые щиты.

Кружат коршуны в небесной синеве.

Не ворочаются мысли в голове.

 

Там, вдали, за этой мутною чертой

Над оврагами туман встает густой.

Он вздымается, как конские бока.

Звуки слышатся чужого языка.

 

И неважно, победит ли нынче князь –

Мы и так и сяк замесим кровью грязь.

Слышишь? Див с вершины древа прокричал.

Поскорей бы, что ли, недруг нас кончал…

 

ВЕЩИЙ ОЛЕГ

Ты вещий, ты знаешь, что должен окончиться путь,

Что вехи расставлены вдоль многоверстой дороги,

Что злая стрела не вонзится в могучую грудь

И яд ее медленный в сердце войдет через ноги.

 

Но ты предводитель, ты воин, ты князь, а не волхв,

Не должен показывать связи с другими волхвами –

И  воешь ночами в палатке, как загнанный волк,

А утром опять развеваешь победное знамя.

 

Ты с другом расстался, но тяга земная сильна,

И конь от нее не подымет на воздух отныне –

Свиваясь змеей, пробудилась она ото сна,

И ты будешь жертвой для этой суровой богини.

 

И князь, отправляясь на череп стопу возложить,

Спокоен. Он знает, что смерть –за величье награда,

Что будут недолго князь Игорь и Ольга тужить,

Что щит отодрали давно от ворот Цареграда.

 

И чуя, как к сердцу подходит томительный яд,

Он видит, топорща под рыжею кожею скулы,

Как старые други на тризне за чашей сидят,

Как тянет свою борозду вокруг света Микула.

 

ВЛАДИМИР СВЯТОЙ

Князь, усатый, рослый, краснолицый,

Лобызал иконы и кресты,

Вез попов из греческой столицы

В ризах белоснежной чистоты,

 

И топил свои кумиры в реках,

И креститься в воду гнал народ,

Чинно слушал проповеди грека,

Прикрывал ладонью сонный рот.

 

А потом, забыв Христа на время,

Расправляя желтые усы,

Шел ласкать в трехсотенном гареме

Полонянок редкостной красы.

 

Пировал с Ильею и Добрыней,

Слушал рокот соловьиных струн,

А потом молил в своей твердыне,

Чтоб ему прощенье дал Перун.

 

Утром же торжественно и чинно,

Поправляя образ на груди,

Князь молился в церкви Десятинной

И гадал, что будет впереди.

 

Чуялась Владимиру награда –

Нимб из греческих заморских мест,

И на гербе северного града

Вздыбившийся лев подъемлет крест…

 

А пока – Илья томился в яме,

Умирал язычник Святогор

И между княжими сыновьям

Полз обожествляющий раздор…

 

ИВАН КАЛИТА

Настало время камни собирать,

Рассеянные мудрым Ярославом,

Истории оставив выбирать,

Кого считать преступным или правым.

 

Теперь уже не окрестить Орды,

А только – увеличивать поминки

И прятаться от будущей беды

За знаками на бронзовой пластинке.

 

Да, басурмане! Навсегда – враги!

Да, все мы несвободно ныне дышим,

И всё вернётся на свои круги,

И труд испепелится Тохтамышем.

 

Но начатого дела не прерви –

Пусть камни отдают тебе могилы,

Пусть твой раствор замешан на крови

Тверского мученика Михаила,

 

Пусть тянет серебро в Орду баскак –

А ты неси свой долг неутомимо,

Пусть – ведая, что не услышишь, как

Названье Третьего присудят Рима.

 

На камне, на слезах, на серебре

Воздвигнут град великий, славный, гордый…

И мы не смеем думать о поре,

Когда над пеплом встанет Рим Четвёртый.

 

ОПАЛЬНЫЙ

Ну что ж, сынок, устал на панихиде?

Да что за дело – ноги молодые,

А вот мои меня уже не носят,

Я только слышу погребальный звон

По грозному царю.

                            Да, был он грозен,

И я, когда опричнина распалась,

Немало потерял… Но и тогда

Его любил я – как Анастасию

Любил, я помню, сам он…

                                       Много сплетен

Болтают обо мне – про сарафан,

Про машкеру девичью и про то,

Что я отца по царскому приказу

Убил… Не верь. Но царь мне был дороже

Отца!

        Теперь опала… Что-то будет?

Вчера, я слышал, приходили сани

За этим толстобрюхим псом – Мстиславским,

Соседом нашим… Может, и за мною

Пришлют – казнить или свезти в Москву.

     Ведь ты, Петруша, и Москвы не видел,

В постылой этой ссылке Белозерской…

Но ты – Басманов Третий; будь достоин

Отца и деда… Это нынче – трудно.

Слаб Федор Иоаннович… И царь он,

А Годунов при царстве будет ферезь.

Умён, хитёр Борис, во всём удачлив,

Но всякая удача – до предела.

А наша – возродится. И тебе

Ещё придётся нужному царю

Служить, как лишь Басмановы умеют,

А не ему – так имени его.

    Ох, часто колокол гремит – как будто

По мостовой отмеривают шаг

Исправные, на славу, бердыши –

Как топоры… Но ты, мой сын, запомни:

Не знаю я, что будет на Руси,

Кто будет царь по праву, кто – по делу,

А кто – по слуху… Мы царёвы слуги,

Без нас уже ничто не устоит!

    Кто там грохочет в ставни? Чей глашатай?

Какие вести из Москвы? Не слышишь?

Колокола, колокола рыдают –

По государю моему и мне…

Ступай. Запомни всё. Я отдохну –

Я, Федор Алексеевич Басманов.

 

 

ЛЖЕДМИТРИЙ

    Родная, незадачливая Русь!

Как ты не хочешь делаться Россией!

Напрасно покидал я монастырь,

Чтоб снова за стенами оказаться

Твоих колеблющихся рубежей,

Напрасно я пытался прорубить

Дверь из Европы, подаривши право

Быть не татарским брошенным уделом,

А настоящей западной державой –

Тебе дороже сон после обеда

Да вера дедовская – мне ль не знать

Её, не мне ль судить?

                                 Но ты не хочешь.

    Что ж, воля вольному, спасённым рай,

А мне уже не чается спасенья:

Вот я лежу со сломанной ногою,

С разбитой грудью, и мои стрельцы

Бросают ружья, и мои поляки

Дрожат за шкуры, и моя Марина

Под юбками придворными укрылась…

Что вам с того, что я – не сын Ивана?

Я пробиваюсь вслед за ним вперёд,

В грядущее, когда шатнётся вера,

Как храм, чтоб развалиться пополам,

Когда вернётся западное племя

Командовать страной, когда стрельцам

Отмстится за сегодняшнюю трусость,

Когда ударит море в наш рубеж!

    Испепелите, с порохом смешайте,

Из пушки выстрелите над Москвою,

Чтоб пепел мой с землёю стал един,

Чтоб, мёртвый, я почувствовал, как Русь

Становится великою Россией!

 

 

ПЁТР ВЕЛИКИЙ

Петр каменный, твой Бог тебе приснился,

Но врезан в грудь твою его завет,

И ты, рыбарь, у моря появился,

Чтоб в темноту впустить закатный свет.

 

Где брат Андрей бродил во время оно,

Где он не смог осилить темноты –

Явился ты, сразив волхва-Симона

(А был Симоном некогда и ты).

 

И хлынул луч кровавого заката

В  отверстое ключом твоим окно,

И ты назвал его рассветом (брата

Тебе, герою, помнить не дано).

 

Тому, во сне увиденному, Богу

Ты в жертву Исаакия заклал

(Ты в день его родился, но дорогу,

Однако, Аврамову избрал).

 

Русь распята с тобой вниз головою.

Она привыкла – так и видит мир.

И гордо увенчал ее собою

На Камне-Гром твой вздыбленный кумир.

 

РУСЬ

Видно, так искони повелось на Руси:

К одному подлижись, и другого – куси!

Ты к татарину в ноги, молчком и ползком,

А потом – знай руби на Неве и Чудском!

 

…Отвернись от разбитых кирас и забрал:

Чего швед не забрал – то татарин забрал!

Что ж, побили Мамая не раз и не два –

Глядь, кусок от Руси отхватила Литва!

 

Если ж копья по кругу встопорщишь ежом,

Не надейся – враги не попрут на рожон,

А какой-нибудь свой извернется ужом

И за копьями сунет под сердце ножом.

 

А своих перебьешь – так и копий уж нет,

И навалятся немец, татарин и швед;

Видно, так испокон повелось на Руси…

Иисусе! Прости, сохрани и спаси.

 

ЛЕГЕНДА О МИРОВОМ ЗЕРЦАЛЕ

 

Некогда – тысячи лет или тысячи тысячелетий –

Между землёю и небом в пространстве бескрайнем вращалось

Зеркало, и отражало в себе оно всё Мирозданье,

И осмысляло его – ибо разум и чувства имело, –

Непогрешимо, правдиво, всевидяще, цельно и мудро.

 

Так мириады веков протекли, но случилось однажды:

В зеркало метеорит, от пути отклонившись, ударил –

И раскололось оно; разлетелось по миру осколков

Тысячи – каждый живой, каждый полный сознанья и чувства,

Каждый в себе отразив по кусочку безбрежной Вселенной.

 

И утверждали иные: «Всё лучшее в нас отразилось,

Что существует», – и это у них называлось Гордыней;

Некоторые считали, что худшее всё им досталось,

Что обделила судьба их – и Завистью это назвали;

Третьи казались кривыми, и их называли – Безумцы…

 

Но находились такие, которые думали: «Вместе

Больше хорошего мы отразим – пусть и больше дурного,

Но Единенье послужит нам более верною мерой,

Чем у других», – и невольно они устремлялись друг к другу,

И Единение это их именовалось Любовью.

 

Так мириады веков протекали – и вот постепенно

Этих последних осколков со временем сделалось много,

Соединились они, отражая всё больше и больше,

И забывали Гордыню и Зависть, в себе открывая

Доброе или дурное – но всё это более полно.

 

Срок наступил наконец, и свершилось чудесное дело –

Вместе сползлись все осколки, в великое Зеркало снова

Соединившись, и грани сомкнулись, следов не оставив;

И повернулось оно, и Вселенную вновь отразило –

И осознало: само оно есть Мироздание это;

    Зеркало мира есть Мир,

          Мир – отражение в нём.

© 2020 Сайт Ильи Оказова. Сайт создан на Wix.com