ТЕНЬ ОЛИМПА

 

ДАКТИЛИ

 

Брежу ль я? В такте, не в такте ли

Сердце трепещет моё?

Тихо идейские дактили

Входят в ночное жильё.

 

Щупают длинными пальцами,

Возле постели снуют,

Жалят небольными жальцами,

Тихую песню поют.

 

Топают маленьким топотом –

Даже паркет не скрипит –

И сообщают мне шёпотом

Всё, что поведал им Крит:

 

Сказки старинного времени,

Были минувших веков:

Шепчут мне о Филопемене –

Что он и кто он таков;

 

Всё, что страна их изведала –

В прошлое входит, как винт:

Как по велению Дедала

Ходы извил лабиринт;

 

Нить Ариадны и тайна

Им и ясна, и строга:

Сына они Пасифаина

Мне описали рога.

 

Свет за окошками розовый

Тихо колышет рассвет:

Шепчут законы Миносовы,

Шепчут, как юн был Милет;

 

Реины песни поведают,

Тихо мотив повторят –

Но уже солнце проследует

Там, где качалась заря.

 

В факте ли дело, не в факте ли,

Бредил ли, видел во сне –

Только идейские дактили

Вот что поведали мне.

 

 

КУРЕТ

Пестун властного Зевеса,

Переживший много бед,

У каймы седого леса

Пригорюнился курет.

 

Он забыт своим питомцем –

Лишь порой холодный гром

Как над всяким незнакомцем

Вдруг прокатится шаром.

 

И давно на звон кимвала

Вековечного его

Головою не кивало

Благосклонно божество.

 

Слава древняя иссякла,

Тело точит злой недуг,

Но деяниям Геракла

Не затмить его заслуг.

 

Глядя мягче и добрее,

Он вздыхает тяжело:

И у старой Амалфеи

Обезрожено чело.

 

Но порою встрепенётся

И поднимет гриву он:

Из-за леса раздаётся

Тот, знакомый, давний звон.

 

И за Реиною львицей,

Наблюдая в травах след,

Потревоженною птицей

Устремляется курет.

 

НЕФЕЛА

Ах, Нефела, белая Нефела,

Что тебе угрюмый Орхомен?

Без тебя остались Фрикс и гелла

И зарезан золотой овен.

Даже нету знания богини,

Даже сердца нет, как у людей –

Ты плывёшь по вековечной сини,

Навсегда привязанная к ней.

Лишь порою под небесной сферой

Ты прольёшься струями дождя –

Только раз была ты в жизни Герой

И об этом плачешь, уходя

Под порывами ветров Эола

И под грохот Диевых литавр.

Вслед тебе глядит с земли весёлый,

Матери не помнящий кентавр.
 

 

КИПАРИС

 

  Феб-Аполлон, ты видишь – мальчик плачет,

И слёзы по щекам на грудь стекают.

Не просто мальчик – плачет твой любимый,

А значит, сам ты в этом виноват.

  Ты виноват – горячим поцелуем,

И ласкою лучей по смуглой коже,

И страстью, пронизавшей сердце бога,

И сердцем, не понявшим, что к чему.

  Ты можешь говорить, что невиновен,

Что отдавал ему и дни, и ночи,

Что ты его из грязи вывел в князи –

Но вот он плачет первый в жизни раз.

  Феб-Аполлон, ведь это ты боялся,

Что он взрослеет, что уже стыдится

Твоей заботы и нечистой дружбы,

Что он уже с тобою заскучал.

  Что эти пальцы скоро загрубеют

От древка дрота и излома лука,

Что мускулы нальются гибкой медью

И ласки – мало будет для него.

  Феб-Аполлон, ты видел, горько видел,

Как он несётся по аркадским кручам

С оленем, в этот час совсем невинный,

И ты ему ненужен и постыл.

  Великий бог, ты был смешон и жалок,

Ты ревновал его к сестре, к охоте,

К горам и долам, к чистоте и воле –

И ничего поделать не умел.

  И эту ненависть, и эту ревность

Ты обратил на глупого оленя,

Тварь бедную, не знавшую любови,

Но у тебя укравшую любовь

  Куда ему тягаться с олимпийцем!

И ты направил дрот в руке подростка

С той меткостью, с какою целил стрелы

В Пифона и в безвинных Ниобид.

  И свистнул ствол, им посланный без цели,

Но цель нашедший, и прорезал шкуру

Его калёный солнцем наконечник,

И зверь свалился, жалобно крича.

  За то, что крика этого не слышал,

Феб-Аполлон, терпи другие крики,

Другие слёзы – по губам дрожащим

На загорелую худую грудь.

  Ты видишь: мальчик плачет; мальчик плачет,

Не хочет, чтоб его иссякли слёзы,

Тебя ещё пока не осуждая –

Так поспеши, чтоб и не осудил,

  Чтоб не смеялись братья на Олимпе

Над глупым сердцем солнечного бога,

Чтоб в ненависть любовь не обратилась,

Чтоб о своей вине знал ты один.

  Он просит вечных слёз – и эта кожа

Сегодня станет жёсткою корою,

И эти кудри обратятся в хвою,

И слёзы станут вязкою смолой.

  Пусть вечно плачет, пусть укором служит

Плач дерева влюблённому безумцу –

Как вечно под лучом трепещет Дафна,

Как вечно алым мечен Гиацинт…

 

АРИАДНА

Шум весёлый, шум отрадный

Тихий Наксос огласил –

Люд лукавый виноградный

Расплескал пьянящий пыл:

Диониса, Ариадны

Правят свадьбу, полны сил.

 

Ты, вскормлённый склоном Нисы,

С буйным хмелем в волосах,

Потрясая кипарисы,

Пляшешь с радостью в очах, –

И лукавство Диониса –

Как улыбка на устах.

 

Веет ветерок прохладный –

Нестареющий юнец;

Смех весёлый, блеск нарядный –

Где найти тебе конец?

И сияет Ариадны

Семизвёздчатый венец.

 

А волна на берег скачет

И шипит, как синий змей;

А рыбак вдали рыбачит,

Видя с лодочки своей,

Как на судне молча плачет

Уплывающий Фесей.

 

 

СФИНКС

Небосвод, одетый в тучи,

Солнце спрятал под полой;

Возле Киферонской кручи

Сфинкс застыла над скалой,

 

Глядя сумрачно и строго

Много, очень много дней

На фиванскую дорогу

И на путников на ней.

 

Замутит тебя загадкой,

Мысли спутает сперва,

А потом вопьётся хваткой

Женщины, орла и льва.

 

Краткий стон взлетит из лога –

И, добычу растерзав,

Снова вскинет на дорогу

Воспалённые глаза.

 

Эллину иль иноверцу –

Плавать всем в одной крови;

А девическому сердцу

Так желается любви!

 

Скачет Гелиос полого,

Плачет Сфинкс, и жалок всхлип…

Но пылит уже дорога –

Наконец пришёл Эдип.

 

 

ОМФАЛА

Я Гераклом горда за то, что служил он мне верно.

Дважды – за то, что любил. Трижды – за то, что ушёл.

 

 

ПЕРИФОЙ

Я – Перифой, прикованный в аду

Чешуйчатыми змеями к утёсу.

Не вздумайте жалеть меня, глупцы

Восторженные – бунтом против смерти.

 

Достойной кары за такую жизнь

Нет, как достойной нету и награды

За сватовство к прекраснейшей из всех –

Прекраснее Фесеевой Елены! –

 

За пир, где бурно пенился кентавр,

Под потемневшей от натуги дланью,

За тот костёр и за поход во мрак…

 

Не вам жалеть, не вам хвалить, рабы,

Того, кто смел перестрадать Фесея

И от Геракла воли не принять!

 

ИКСИОН

Колесо несётся, катится

По земле и по Аиду.

Если кто меня и хватится –

Потеряет вмиг из виду.

 

То пастушьей песнью звонкою

Оглушит на долю мига,

Гелиос сверкнёт коронкою

И заржёт его квадрига,

 

То – Коцита лёд стремительный,

Флегетон ­– огонь без света,

И волной своей медлительной

Колесо обрызнет Лета.

 

Страшна ль мука несусветная

По приказу изувера? –

Ласка помнится ответная,

Вновь со мною в мыслях Гера.

 

И, катясь землёю зыбкою

Мимо царственного лавра,

Я безмолвною улыбкою

Провожаю бег кентавра…

 

 

ЗАВЕЩАНИЕ АНТИЛОХА

 

Вскрыть завтра, Нестору, после сраженья.

 

«А кто он, этот самый Антилох? —

Сын Нестора, штабного генерала,

Спортсмен, дурак, но, в общем, добрый малый», —

И что, за девять лет подобной славы

Благодарить? А что я мог, отец?

Премудрый Нестор, ты три века прожил

В своей стране, и наплодил детей,

И не любил войны, и их учил

Тому же – только одного меня

Из четверых не смог ты уберечь,

Когда я вздумал свататься к Елене.

Твой кум Тиндар, осел и рогоносец,

По подлому совету Одиссея

Нас клятвою связал – и вот жену

Крадут у Менелая, и ребята

Поспешно снаряжают корабли,

Чтоб бывшему сопернику супругу

Вернуть, и Агамемнону достать

Владычество над миром, и добычей

Разжиться, и прославиться, и сгинуть

За честь упоминанья в «Илиаде»,

Которую мы даже не прочтем!

А среди них – и мне идти на фронт:

Я был горячим и лихим мальчишкой,

Я думал: муж Елены тоже смертен,

А там – ну чем я хуже остальных?

Но ты, отец, отлично понимал,

Куда мы едем и чего мы стоим,

И пил с Тиндаром, и корил его

Не клятвою — такой благоразумной

Насущной мерой, — нет, а сыновьями

Приемными его, которым он

Когда-то дал погибнуть в глупой драке.

«А ты?» — спросил Тиндар. Ты заявил:

«А я поеду с мальчиком под Трою

И сберегу его!»

Напрасно я

Бранился и кричал; напрасно братья,

Косясь на твой пустующий престол,

Довольно улыбались – ты поехал

И, как почетный ветеран давно

Забытых войн, был сразу принят в штаб.

О, седина – полезнейшая вещь:

Какой почет за опыт, благородство

И нестроптивость: те не возражал,

И одобрял все плоаны государя,

И собственные уступал ему:

Главнокомандующий Агамемнон

Буквально на руках тебя носил —

А я? Спортсмен, дурак и добрый малый?

За ручку на войну? Искать Елену?

Да, но ценой отчизны и венца,

Почти десятка лет!

Но я их прожил,

Тебя оберегая в каждой битве

Заботливей, чем ты меня хранил:

Кому я нужен без отца? Конечно,

Главнокомандующий понимал:

Тыл вылизан войною подчистую —

За исключеньем братьев Антилоха,

Которые не лучшие соседи

Для беззащитных Спарты и Микен…

Ведь мы с тобой — заложники, отец!

Бунт сыновей тебе страшнее Трои —

Ведь за твоей спиною Агамемнон!

Три человека начали войну:

Атриды и проклятый Одиссей;

Три человека делают ее:

Ахилл и Агамемнон с Одиссеем;

Аякс и Диомед – богатыри,

Герои, пожинающие славу,

А я – лишь сын премудрого отца,

Куда уж было мне тягаться с теми!

Тут пал Патрокл. Ты долго жил, отец,

Ты понял, кем он был и кем он стал?

Он, прежде — приложение к Ахиллу,

Какой-то второсортный Диомед _

Пошел на Гектора! Конечно, Гектор

Мог пасть лишь от Ахилловой руки,

Но тот, но тот — он большее свершил!

Ведь Гектор — все же человечий сын,

А Сарпедон — сын Зевса, как Елена,

И все же был сражен — сражен Патроклом!

И вот тогда я понял: выход есть;

Любой ценой, как он, я стану первым —

И начал на его похоронах,

На играх…

Ты тогда прекрасно видел,

Что я не слишком честно на бегах

Опередил скотину Менелая —

Но от Елену у меня украл

И девять лет! Да, риск, я мог погибнуть,

Нарушив правила; меня судья

Мог опозорить — но судил Ахилл

И подарил победу Антилоху.

А Одиссею я поддался сам:

Я мог опередить его, но, знаешь,

Он самый страшный в мире человек,

Изобретатель клятвы, погубившей

Того, кто клятву выполнить свою же

Его заставил… Я его боюсь.

Но после той победы на бегах

Судом Ахилла я официально

При нем пустующее место занял —

Я этого хотел и я добился!

Спортсмен, дурак и добрый малый – верно,

Особенно _ дурак. Я не сумел

Стать для Ахилла тем, чем был тот, первый,

Хотя мы оба этого желали —

И оба поплатились: он увидел,

Что больше у него уже не будет

Такого друга — и любого друга.

Я — компаньон, замена, суррогат,

Он отвечает за меня — и только.

А я… Отец, ведь это так понятно:

Ахилл себя ни в чем винить не может,

И что из-за него погиб Патрокл —

Конечно, Агамемнона вина,

Иначе… Ладно — я его должник,

А Агамемнон — враг, смертельный враг,

И фессалиец дорого бы дал,

Чтоб два тогда за колесницей трупа

Тащить — троянский и данайский! Это

Главнокомандующий понимает,

Но помнит: «Не Ахилл разрушит Трою», —

Вещал пророк; а значит — он, Атрид.

И мы с тобой, отец, его любимец,

Внезапно очутились в разных станах,

И если вспыхнет распря — оба сгинем,

Как самые ближайшие к врагам…

Ну ладно, знаю — вместе с Одиссеем

Ты все уладишь; дипломат, мудрец,

Ты знаешь — первым должен пасть Ахилл,

И так оно и будет… А потом?

Я должен буду за Ахилла мстить?

Сгубть себя, тебя, дать повод братьев

Всей силою Данайского союза

Стереть с лица земли? Ну нет, отец!

Пусть я дурак — но все же не предатель!

…Сейчас Ахилл сидит в своем шатре

И не желает выходить на битву:

Пусть, мол, пытает счастья Агамемнон,

Посмотрим, как он сладит с эфиопом,

Не так ли, Антилох? — Конечно, так, —

Я откликаюсь. Мемнон — сын Зари,

Сын божий, как покойный Сарпедон,

А в нашем стане больше нет Патроклов.

И все-таки — сегодня я пойду,

Как шел Патрокл, и или стану им,

Или погибну — знаю, что погибну,

Но этой смертью расплачусь с долгами,

Которые сам на себя взвалил;

Тогда Ахилл на битву выйдет — мстить,

А Агамемнон наградит посмертно

И с облегченьем речь произнесет,

А Одиссей последним посмеется…

А ты — не пожелавший разгадать

Той выдуманной Одиссеем клятвы —

Не ты ли мог предотвратить войну

Иль удержать меня от сватовства?

Но, старый Агамемнонов потатчик,

Себя ты в этом не винишь, и совесть

Спокойна — сам, прожив три срока жизни,

Пошел на фронт, как нянька, за мальчишкой —

Чего ж еще?..

Покуда – ничего,

Но завтра вечером, когда ты сможешь

Прочесть мое письмо, ты будешь знать:

Из-за тебя погиб твой Антилох, —

И, может быть, ты что-нибудь поймешь.

 

АНДРОМАХА

Кассандра говорила, я молчала,

Хоть знала всё не хуже, чем она.

Я знала про конец и про начало

И видела Гомера письмена.

 

Но я молчала. Может быть, от страха?

Пожалуй, но не за себя был страх.

Я им нужна была – как Андромаха,

С младенцем обречённым на руках.

 

И я молчала, а порою роем

Пчёл с бледных губ моих слетала ложь.

Я говорила мужу перед боем:

«Ты справишься с Ахиллом и придёшь».

 

И я молчала, но смотрела прямо

На гибель раненной моей страны –

Как зарубили старого Приама

И сбросили младенца со стены.

 

Так я молчала, и неслась по миру,

И не пыталась будущего счесть.

Я ничего не рассказала Пирру,

И Дельфы – за Астианакса месть.

 

Который раз алела кровью плаха,

Которая прошла с тех пор война,

А я молчала. Ибо Андромаха

Всем только молчаливая нужна.

 

НА СТАРОЙ МИКЕНСКОЙ ДОРОГЕ

Старуха:

Вы спрашиваете, кто я такая?

Не все ли вам равно? Гадалка, ведьма,

Гадаю по руке, на винной гуще –

Подай, красавчик, грош – все расскажу!

Что? Суеверье: Бог подаст? Конечно,

Для вашей веры нужно слишком много –

Треножники, дубы, хотя бы свитки…

Кто мне поверит, будто я – царевна,

Дочь гордого заморского царя –

Не помню имени – ни одного…

Его когда-то продавали в рабство

И выкупили снова за платок,

Потом родил он сорок сыновей

И дочерей, царил в свей столице –

Как звался этот город? Пелион?

Не помню… Ты же все равно не веришь,

И ты, второй – никто, никто, никто,

Никто не верит и никто не любит –

А разве я когда-то не любила?

От этого-то все и началось…

Меня увидел бог, такой красивый –

Не помню имени… а я была

Моложе вас и, думала, сумею

И бога вокруг пальца обвести.

Я выпросила дорогой подарок –

И не далась ему, а он нахмурил

Свои крутые золотые брови

И уронил: «Да кто тебе поверит?» –

И мне никто не верил... Умный бог

И злой, как я… Отец меня жалел,

Считал, что я безумна от любви,

А мать – та ненавидела меня:

Я было выкрала из колыбели

Мальчишку-брата, но его убить

Не дали мне, и вот пришла война,

И из-за моря медные солдаты

Нас убивали… И тогда опять

Я бога позвала того на помощь,

И он пришел, большой и золотой,

И засмеялся, и сказал: «Я добрый,

Я лучшего их витязя убью,

Дай срок». И десять лет был этот срок,

И десять лет нас убивали греки,

Меня же прятал под замок отец.

Мой старший брат – он был такой большой,

Но и его они убили тоже,

И остальных, и маленьких детей…

Из-за чего? Из-за какой-то девки,

Да чести, да земли, да рудников…

А бога я видала в третий раз –

Остыв, мы захотели помириться,

А он убил стрелой из-за угла

Красивого ахейца и смеялся:

«Вот я и сделал то, что обещал».

Война пошла опять. Я притворилась,

Что образумилась, и мне поверил,

По-моему, какой-то старый жрец –

Но тут его ужалила змея…

И греки лошади вспороли брюхо,

Посыпались оттуда, как горох,

И перебили всех… Мальчишка рыжий

В доспехах, непосильных для него,

Отца зарезал – я-то знала это,

Я только правду говорила людям –

Ведь я их не любила никогда!

Когда данаец вшивый и плечистый

Меня насиловал в каком-то храме,

Я крикнула ему: «Подохнешь в море!

ЧС богами или против них – подохнешь!:

Я видела, как он тонул, хрипя…

Но это после, кажется; тогда же

Воды там не было – один огонь,

И падали обугленные балки,

Давя собою и солдат, и пленных…

Три дня горело, а потом дымилось,

И нас делили, женщин, те, кто выжил,

И я досталась главному царю.

Он тоже умер… Рыжему мальчишке

Невесту сына он пообещал

В награду за геройское убийство –

А после горевал, а я сказала:

«Не огорчайся, царь, твой сын его

Еще убьет когда-нибудь – я бога

Об этом попрошу». Он рассмеялся,

Всю ночь меня ласкал и бормотал:

«Ну, бешеная, как же это вышло,

Что я остался жив? Вот уж не чаял!»

А я молчала – было все равно,

Жена его зарежет или брат…

Потом мы долго-долго плыли морем,

Потом по пурпуру сошли на берег,

И главный царь ласкал свою жену

И говорил наместнику «спасибо».

Я закричала: «Бойся их обоих!» –

Я знала, он мне тоже не поверит

И только опрометчивее станет –

А я за мертвый город отплачу.

Они убили главного царя,

Он в бане плавал в собственной крови,

Меня царица с ним убить хотела,

Но тот, ее любовник, возразил:

«Зачем ты мертвеца ревнуешь к ведьме?

Довольно крови! Пусть ее идет –

Ведь все равно никто ей не поверит!»

И я его почти что пожалела –

Я кровь его увидела вдали…

Но я устала… Молодые люди,

Хоть хлеба дайте, я вам погадаю!

Ты, что постарше, женишься на стерве,

Но очень благородной и красивой –

Почти как я когда-то… Ты, помладше,

Найдешь сестру, потом зарежешь мать,

Потом сойдешь с ума и воцаришься –

Вот видите, конец венчает дело!

Вам, думаю, еще поможет бог –

Тот, мой знакомый – он красивых любит,

Он сам красивый и ужасно хитрый,

Ему бы быть не богом, а судьей!

Ну что, не верите? В престол, в жену-

Красавицу? Чего же вам еще?

Ни царства, ни красавицы задаром

Никто не получал! Ну, дайте грош!

За правду – медный грош!

 

Первый юноша:

          Пойдем, Пилад!

И наплела же чуши эта ведьма!

 

ПИРР

Воин с черепашьими зубами,

Рыжий, вызвал Рыжего на спор:

С темени кудряво плещет пламя,

Красен кровью старческий топор.

 

Город в пламени трещал лучиной –

Край, недовоёванный отцом;

Ты смеялся над чужой кручиной,

Упивался ты чужим концом.

 

И когда врагов косили беды

И глушил рыданья ратный клич –

В час твоей сомнительной победы

Старушонка подняла кирпич.

 

Ах, кирпич – багряная гордыня,

Твой невидимый и смертный крест!

Пали в прах троянские твердыни,

Но кинжалом бок нашёл Орест.

 

Ты упал под грозный вой молитвы,

Гневно щурясь в Солнце над собой,

И оставил внукам поле битвы

С Римом, миром, Богом и Судьбой.

 

© 2020 Сайт Ильи Оказова. Сайт создан на Wix.com