ЭПИГОНЫ

Повторенье – моя судьба.

Семеро против Фив

Дали лучшую пьесу Эсхилу,

Но потом были Софокл и Еврипид,

И они писали о том же,

Только, видимо, хуже –

Потому и не сохранилось

Их драм о Семи против Фив.

 

Но за Корой-Электрой Эсхила

Шла Диана-Электра Софокла

И уже не совсем дева

Неврастеника Еврипида –

И Софокл не считал зазорным

Брать сюжеты лысого гения,

Потому что сам был велик

(Как, впрочем, и Еврипид

С его мерзким характером XX века

От Рождества Христова,

В которого он бы не верил).

 

И, как это нам ни печально,

Но не Эсхилом, нет, боюсь, не Эсхилом

Мерил Юджин О’Нил

Траур своей героини;

Антигоны Ануя и Сартра

(и даже моя Антигона) –

Не Антигона Софокла,

А порождение всех

Антигон и Амфитрионов,

Федр, Орлеанских Дев –

Ибо нам, извращённым

Нашим неверным веком

Атома и психоанализа

(Противоречие этимологий!)

Нужны новые героини,

Впитавшие кровь и желчь

Своих тёзок за тысячелетья.

 

Семеро против Фив

Вечно штурмуют город –

Гибельный и неприступный

(Ибо в нём живёт Антигона);

Вечно лежат в грязи,

В пыли, замешанной кровью;

Их жёны и сёстры вечно

Платят жизнью и униженьем

За право костра у гроба

Для семерых убийц

Для семерных героев

(Поражение – героично! –

Веруют до сих пор

Неудачники всего мира).

Не следует забывать,

Что в пустых домах Семерых

Подрастают их сыновья –

Безотцовщина с жаждой мести

За отцов, матерей – и даже

За фиванскую Антигону.

О них не осталось трагедий,

Но развалины мёртвых Фив

Помнят, кто их сокрушил

Помнят, помнят руины

Гордое имя Эпигонов,

Что значит «рождённые позже»…

Как и я.

 

Наследники Семерых,

Вы поймёте наследника Эсхила

(И многих, многих других) –

Меня, эпигона века,

Рождённого позже его славы,

Но ещё до Троянской войны…

ИАКОВ

­– А как же Капаней, Аякс Локрийский?

– Они ведь признавали всех богов,

Их клич –  «С богами или против них!»

«Электра», 1978

Я вспоминаю молодую ночь,

Когда я с Господом своим боролся

В кипеньи мускулов, в гуденьи жил,

В поту и отсветах парящих крыльев;

Когда я видел бога моего,

Когда я чуял бога моего,

И жаркое его прикосновенье

Скрутило мне бессильное бедро;

Когда успел заметить краем глаза,

Как Дьявол руки в ярости кусал

И, ослеплённый жаром нашей схватки,

Грыз землю, завывая от бессилья.

 

Сегодня тоже ночь, но я – старик,

Не знаю –­ то, наверное, был сон,

Которые так любит мой Иосиф,

А ногу мучает мою подагра.

Я знаю – видеть Бога невозможно,

Я знаю – чуять Бога невозможно,

Что Он – на небе, или же – повсюду,

А может быть… да нет, не может быть!

И я смотрю в немую темноту

И вижу: из угла корявым пальцем

Меня со смехом манит смутный Дьявол,

Шепча: «Иаков, кончена борьба!»

 

 

СТЕНЫ ВАВИЛОНА

Вот – я срываю стены Вавилона,

В котором был рожден, в котором предки

Мои до двадцать пятого колена

Рождались множество веков подряд.

 

Недавний книжник, богослов, законник,

Богатством и почетом окруженный,

Вот, я под свист тугой персидской плети

Врубаюсь в стены Города киркой.

 

Вчера я пробудился рано утром

От криков: «Персы в Городе! Измена!»

И увидал, как бешеные кони

Грохочут по кирпичной мостовой.

 

Я увидал, как под удары копий

Рвались с мечами дети Вавилона,

Я видел, как пожар летал столицей

И оплавлялись медные быки,

 

Как на ногах пропитывался кровью

Сапожный войлок у свирепых персов,

Как древние законы Хаммурапи

Они дробили гулкой булавой.

 

Я помню все законы – все до строчки,

Я повторить могу их без запинки,

Но что законы, если беззаконье

Вложило в руку мне мою кирку?

 

Вот – я срываю стены Вавилона,

А справа от меня – персидский воин,

Штрафник, посмевший отобрать добычу –

Девицу – командира своего.

 

Он красною мотает бородою,

Уже не помня никакой девицы:

Их было слишком много этой ночью,

И поработать в этот день не грех.

 

Я побежал тогда сквозь кровь и копоть

В мой милый храм, к моей Библиотеке,

Но в храме персы брали жен Мардука

И обдирали золотой кумир,

 

А по Библиотеке проскакали

Четыре тысячи подков, и снова –

Четыре тысячи подков обратно –

По глине дорогих моих таблиц,

 

По гимнам в честь державного Баала,

По описям садов Семирамиды,

По бедному седому Гильгамешу,

Разбрызгивая пылью письмена.

 

И там я опустился на колени

И среди криков, ругани и плача

Читал о том, как некогда украла

Цветок бессмертья у людей змея.

 

Потом вдруг надо мною почернело,

И на коне, в тиаре полководца,

Безносый и безухий победитель

Осклабился и крикнул: «Взять его!»

 

Вот – я срываю стены Вавилона,

А слева от меня израильтянин,

Мой раб, хохочет, яростно вгрызаясь

Своей киркой в напрасный наш оплот.

 

Я видел, как вчера, в слезах восторга,

Во исполненье древних песнопений,

Он о каменья разбивал младенцев

За то, что их отчизна – Вавилон.

 

Он был рабом, и он рабом остался,

И вновь цепей, плетей и скорпионов

Ждет, и ему не увидать свободы –

Но он успел возмездье увидать.

 

Никто не знает, что прочел вчера я

Средь глиняных таблиц библиотеки

Пророчество забытого пророка

О том, как город мой падет во прах,

 

Как за него, еще спустя столетья,

Сумеет отомстить закатный воин

И как пращами по степи размечут

Разъятый труп Великого Царя,

 

Как снова этот воин, сын Баала,

Решит восстановить седые стены

И сделать Вавилон своей столицей –

И от отравы здесь же и умрет.

 

Вот я срываю стены Вавилона,

Несчастного, великого, родного,

Где я родился, рос, потом учился,

Любил, молился, ратовал, судил;

 

Но разве звезды защитили Город,

Но разве мудрость защитила Город,

Но разве защитили бедный Город

Законы, что придумал он себе?

 

Законы наши попирают персы,

Им ни к чему ученья и познанья,

И если звезды в небе – золотые,

Они и небо скоро обдерут.

 

И я забуду книги и науки,

И я забуду имена созвездий,

Забуду все, чему учился годы,

Но ничего врагам не расскажу:

 

Пускай они пугаются затмений,

Пускай они сгорают от болезней,

Пускай они до сотого колена

Клянут и помнят павший Вавилон,

 

Который знал, куда ведет дорога

Великой силы и великой славы,

Который знал, что в мире нет бессмертья,

Что все падет, забудется, уйдет –

 

И я срываю стены Вавилона,

А дух, лицом подобный Птице Бури,

Одетый в перья, отверзает землю –

И принимает Вавилон земля…

 

 

ФИЛЛИДИН КОВЧЕЖЕЦ

Ветер с юга приносит клочья моря,

Сын Фесея корабль свой снаряжает,

А Филлида стоит, бела от горя,

Демофонта в дорогу провожает.

 

«Ты уедешь в далёкие Афины,

Сложенные из красноватой глины,

Где все речи торжественны и длинны,

Где все мысли извилисто-змеины.

 

Там, в Афинах, другую ты полюбишь,

Там, в Афинах, Филлиду позабудешь,

И разлучницей от души отрубишь,

И с разлучницей целоваться будешь.

 

Ты себе господин – как хочешь, делай,

Но прими на прощанье ларчик белый:

В нём – святыня владычицы Кибелы,

В нём – те песни, что Рея Зевсу пела.

 

И когда в стороне своей приветной

Ты увидишь – обратно не вернуться,

Обещай мне открыть ларец заветный

И к святыне Кибелы прикоснуться».

 

Плещет ветер в упругое ветрило,

Наделяя корабль небесной силой;

Ждут матросы земли родной и милой –

Только царь Демофонт молчит уныло.

 

Вот они приближаются к Пирею,

Их встречают и на берег выводят,

И одежды полощутся, белея,

На владыки заждавшемся народе.

 

Подвели его к отческому трону,

Почитая, как дивную икону –

А в душе его всё подобно стону,

А душа – тетивою напряжённой.

 

Бьют в тимпаны, бряцают на кифаре,

Трубят в трубы, ликуют и смеются,

Демофонт же отдался жёлтой маре…

Вдруг он понял: назад уж не вернуться.

 

Прочь ушёл он от музыки и пенья

И, укрывшись под портиковой сенью,

У Филлиды царь попросил прощенья

И ларец отворил без нетерпенья.

 

И раскрылся святой ларец Кибелы,

И влилось ему ведение в душу:

Он познал теперь более, чем Селлы,

Он познал небеса, мря и сушу;

 

Будто вдруг подоспел к заветной мете,

Будто вырвался вдруг из древней сети –

И открылось ему всё зло на свете,

И за всё это зло он стал в ответе.

 

Он захлопнул ларец, объятый страхом,

И вскочил на коня, и прочь рванулся –

Пыль взвилась по следам горячим прахом;

Белый конь оступился и споткнулся.

 

Царь упал на широкую дорогу,

Грудь мечом пропоров, поранив ногу,

И подполз к незнакомому порогу,

И скончался, воззвав к себе, как к богу.

 

Этот стон долетел до дальней дали,

До фракийского берега, как птица,

Где ещё в теремах Филлиды ждали,

Что к любимой он снова возвратится.

 

«Что ж, – Филлида себе сказала в горе, –

Оказался, знать, курос не по коре.

Я с богами и судьбами не спорю,

Путь один мне – в пучину злого моря.

 

Но другая его не поцелует,

Но другой не отдаст мои он ласки

Ни одна никогда не очарует –

Он мне верен, как в доброй детской сказке.

 

Бог ли, прах ли он, мой любимый, ныне,

Он в Афинах иль равен стал Афине –

Но любой покорюся я судьбине,

Но разлучницы нет меж нас отныне.

 

Злое море меня с ним разлучило,

Но не стану я тщетно слать проклятья –

Отыщу в себе и для смерти силы…

Так прими, Океан, меня в объятья!»

 
 
 

© 2020 Сайт Ильи Оказова. Сайт создан на Wix.com