ИЗ РАДИАРДА КИПЛИНГА

 

БАЛЛАДА О ВОСТОКЕ И ЗАПАДЕ

Да, Запад есть Запад, Восток есть Восток, не сойтись двоим никогда,

Пока не сойдутся небо с землей в день Страшного суда.

Но Востока нет и Запада нет, и грань их тоньше ножа,

Когда сильный сильному взглянет в лицо у самого рубежа.

 

Камал и двадцать его людей бежали в край немирной,

Кобылу полковника, гордость его, угнали они с собой,

Он сбил засов, в конюшню вошёл, вывел её чуть свет,

Сбрую сменил, подковы набил – и нет его как нет.

 

Но старший разведчик, полковничий сын, сказал своим людям так:

“Неужто мне не скажет никто, куда скрылся вор и враг?”

И встал сын сотника Мохаммед, почесав волосатую грудь:

“Кто может поймать тумана след, найдёт и Камала путь.

Он минет вечером Абазай, минет Бонэр на заре,

Но точно проедет у Форт-Бакло – чтоб жить или умереть.

И если ты полетишь в Форт-Бакло быстрее птичьих стай,

То нагонишь его, коль захочет Аллах, до въезда в теснину Джагай.

Но если Камал проехал Джагай, спеши повернуть коня:

Там вширь и вдаль Камалов край, и святые там не хранят.

Там справа утёс, слева утёс, тёрн и последний порог,

И лязгнет затвор, и щёлкнет курок, но невидим будет стрелок”.

 

Полковничий сын оседлал коня, вороней, чем ночь, скакуна:

Жарче меди рот, жарче пекла грудь, крепче виселицы спина.

Полковничий сын – у Форта-Бакло, его приглашают поесть;

Но кто конокраду спешит вослед, тому недосуг присесть.

Опять в седло – и от Форт-Бакло, быстрее птичьих стай,

И вот увидал кобылу отца у самой теснины Джагай.

И вор Камал на кобыле скакал, путь держа на восток;

Белок ее глаз был виден как раз, когда он нажал курок.

Он выстрелил раз, он выстрелил два, но свистнули пули вбок.

Камал сказал: “Армейский стрелок, а вот каков ездок?”

 

Словно дьяволы пыли в ущелье взмыли, расправили два крыла.

Как ветер степной, летел вороной, кобыла неслась, как стрела.

Вороной задыхался, и грыз мундштук, и вскидывался лбом,

Но кобыла поигрывала уздой, как барышня платком.

Вот справа утёс, слева утёс, тёрн и последний порог,

Трижды лязгнул затвор, трижды щёлкнул курок, но нигде  не виден стрелок.

 

Стуком копыт поздний месяц сбит, в стуке копыт встал день.

Вороной несётся, как раненый бык, а кобыла – как юный олень.

И упал вороной в водопад под горой, споткнувшись на всём скаку,

И тогда Камал кобылу сдержал и встать помог седоку.

И выбил Камал у него пистолет, не дав себя взять на прицел.

“Слишком долго, – сказал, – тебя я жалел, слишком долго ты ехал цел.

Ты не найдёшь на двадцать миль ни скалы, ни куста, ни пня,

Где в тебя не целил бы человек, готовый на всё для меня.

Если бы поводом я тряхнул, если б взмахнул рукой,

То к ночи б шакал здесь пировал под молодой луной.

Если бы голову я склонил и поднял её опять,

Голодный стервятник наелся бы так, что долго б не смог летать”.

 

С усмешкой ответил полковничий сын: “Корми их, запрета нет,

Но прежде чем пир затевать, сочти, во что обойдётся обед.

И если тысяча сабель придёт, чтоб справить тризну по мне,

Пожалуй, станет шакалий пир не по твоей казне.

Копыта вытопчут ниву твою, солдатам пойдёт зерно,

Дом подожгут, перережут скот и людей твоих заодно.

И если это цена по тебе, а братцам хочется есть –

Шакал с собакою родня, – лай и скликай их здесь!

А если не по карману цена и жаль зерна для солдат,

Мне возврати кобылу отца, а я уж пробьюсь назад”.

 

Камал за локоть схватил его, как только тот умолк:

“Не будем толковать о псах – здесь встретились волк и волк.

Пусть буду здесь я землю есть, коль держу на тебя я зло,

Вести поутру со смертью игру что тебя привело?”

Легко ответил полковничий сын: “Кровь предков в груди моей:

Теперь бери кобылу отца – ты достоин скакать на ней!”

 

Кобыла потёрлась ему о грудь, и вздохнул полковничий сын.

“Нас двое сильных, – сказал Камал, – но младший ей господин.

Пусть примет мой дар – турецкий чапрак и подседельный ковёр,

Подпругу, седло, узду с бирюзой и пару серебряных шпор”.

 

Полковничий сын достал пистолет и подал твёрдой рукой:

Один пистолет ты отбил у врага – от друга прими другой!” –

“Дар за дар, – отвечал Камал, – так Бог и я сам велю:

Отец твой сына ко мне послал – я сына к нему пошлю!”

 

Он трижды свистнул, и этот свист летел ещё по горам,

Как с гор сбежал и встал его сын, как копьё боевое, прям.

“Вот твой хозяин, – сказал Камал, – он достоин был спорить со мной,

И будешь ездить ты с ним всегда, неразлучный, как щит с рукой.

Покуда я или смерть твоя не снимут клятву мою,

Больше жизни его храни – в доме или в бою.

Ты будешь есть королевин хлеб, кто враг ей – враг и тебе,

И ты разрушишь отцовский дом, чтоб мира добиться в борьбе.

И будешь с разведчиками ходить, присягу свою храня,

И сотню солдат получишь в отряд в день, когда вздёрнут меня”.

 

 Они взглянули друг другу в глаза, и не был во взорах страх.

На хлебе и соли они поклялись, как клянутся в горных краях,

Смешавши кровь, они поклялись на огне и прахе могил,

На хайберском клинке, на его черенке именем Бога Cил.

 

И сел на кобылу полковничий сын, на коня сел Камалов сын,

И двое приехали в Форт-Бакло, где ждан был лишь один.

Им навстречу блеснуло двадцать клинков, как к казармам  подъехали вновь,

И каждый готов был саблей своей разбрызнуть горскую кровь.

“Ни с места! – крикнул полковничий сын, – смирно! шашки к бедру!

За вором прочь я скакал в эту ночь – и друга привёл поутру!”

 

Да, Запад есть Запад, Восток есть Восток, не сойтись двоим никогда,

Пока не сойдутся небо с землёй в день Страшного суда.

Но Востока нет и Запада нет, и грань их тоньше ножа,

Когда сильный сильному взглянет в лицо у самого рубежа.

 

 

ХАДРАМАУТЕЦ

Что за сердце у христианина? В чём он ищет добра?

Что его мера, что его вес? Когда у него пора

Для смеха, резни и милости? Что за дьяволы его шлют,

Когда он приходит бить нас? Нет, я его не люблю.

 

Он над странниками смеётся. Он заходит без спросу в дом –

Заходит в шапке, обутый. Обнимается со смешком,

Спрашивает о домочадцах (у нас для них нет имён)…

Не дал Аллах ему стыда и не даровал Закон!

 

Так что дело тут не в Пустыне. Он, плача, ко мне пришёл,

Скрываясь от кровной мести – я дал ему кров и стол.

Да, хотя он и был убийцей, я принял его как брат.

Но его породил сам Дьявол, и тут я не виноват!

 

Он был похож на макаку, распущен, неряшлив, потел,

Болтал языком и всем телом. Было мерзко, но я терпел.

Всё, что он в душе своей думал, голосило с его лица,

Как лягушка в болотной луже. Но я терпел до конца.

 

Я молчал и бороду гладил, сидя перед ним у окна,

А его душа для молчанья и в беде была слишком мутна.

Я дал ему выспаться мирно, я твердил себе: «Он устал» –

Он проснулся, и захихикал, и сорокой застрекотал…

 

Почему я с ним так обошёлся? Он принёс бесчестье в мой дом.

И я оседлал свою лошадь, чтоб его усадить верхом.

 

Я кормил его рисом и мясом – он травил меня смехом своим.

И когда он вышел из двери, я взял меч и шагнул за ним.

Он был пьян, он был гаже, чем пьяный, насмехаючись надо мной…

Вот поэтому я и убил его в ту ночь под большой луной.

 

САПОГИ

(Пехота в Африке)

Ать-два-ать-два – топаем по Африке.

Марш-марш-марш-марш – без конца по Африке.

(Вверх-вниз-вверх-вниз сапогами по песку)

    И отставки нет на войне!

 

Семь-шесть-пять-семь – двадцать пять за сутки миль.

Семь-семь-семь-семь – двадцать восемь миль вчера.

(Вверх-вниз-вверх-вниз сапогами по песку)

    И отставки нет на войне!

 

Не-смей-не-смей, не гляди перед собой.

(Вверх-вниз-вверх-вниз сапогами по песку)

Люд-люд-люд-люд превращается в зверьё –

    И отставки нет на войне!

 

Хоть-что-хоть-что в голове своей крути –

Дай-Бог-дай-Бог не свосем сойти с ума

(Вверх-вниз-вверх-вниз сапогами по песку)

    И отставки нет на войне!

 

Пять-шесть-семь-пуль – все считай, считай, считай.

Прочь-сон-прочь-с век – иль затопчет задний ряд

(Вверх-вниз-вверх-вниз сапогами по песку)

    И отставки нет на войне!

 

Что-нам-сушь-жар, голод, холод, ураган,

Нет-нет-нет-нет тяжелее, чем вот так:

(Вверх-вниз-вверх-вниз сапогами по песку)

    И отставки нет на войне!

 

Ну-днём-так-сяк – все ребята на виду,

А-как-пал-мрак – только топот на сто миль

Вверх-вниз-вверх-вниз сапогами по песку –

    И отставки нет на войне!

 

Ад-ад-ад-ад – я шагал в нём шесть недель,

Там-нет-ни-тьмы, ни чертей – и ни черта,

А лишь вниз-вверх сапогами по песку –

    И отставки нет на войне!

 

 

ТОММИ АТКИНС

Я как-то заглянул в трактир, хотел хлебнуть пивка.

«Нельзя, – хозяин отвечал, – ты нижний чин пока».

Девчонки захихикали, я дверь толкнул плечом,

И из трактира вышел прочь, и думал вот о чём:

 

Ах, нижний чин да нижний чин! Несладкая судьба,

Но «Слава, добрый наш солдат!» – когда трубит труба.

Когда трубит труба, друзья, когда трубит труба,

«Ах, слава, добрый наш солдат!» – когда трубит труба.

 

А как-то я зашёл в театр, я трезвым был, не вру,

Но место занял пьяный шпак, заткнули мной дыру –

Дыру под самым потолком, теснились мы, как скот,

Но только пушки загремят ­ пожалуйте вперёд!

 

«Всё нижний чин да нижний чин, ты нам ни сват, ни брат!»

Но «Эшелоны Аткинсу!», лишь пушки загремят,

Да, пушки загремят, друзья, да, пушки загремят –

И «Эшелоны Аткинсу!», лишь пушки загремят.

 

Ну да, забавен нижний чин, смешон его мундир,

Но в нашу шкуру влезь сперва, а после поглядим.

Ну да, забавен нижний чин, когда навеселе –

Но ты потопай под ружьём сперва по всей земле.

 

Да, нижний чин да нижний чин, бездельник и болван,

Но мы «орлы-богатыри», лишь грянет барабан,

Да, грянет барабан, друзья, да, грянет барабан –

Мы все орлы-богатыри, лишь грянет барабан.

 

Мы не орлы-богатыри и не беспутный сброд,

Мы лишь простой да холостой казарменный народ,

А если по картинкам вы привыкли знать других,

Так ведь в казармах никогда не делали святых.

 

Да, нижний чин есть нижний чин, и с ним нельзя добром,

Но «Сэр, пожалуйте в огонь», – когда ударит гром.

Когда ударит гром, друзья, когда ударит гром –

И «Сэр, пожалуйте в огонь», когда ударит гром.

 

Нам обещают лучший харч и школы для детей;

Мы ждём, но научитесь вы в нас признавать людей!

Да чорт с харчами и со всем, держались до сих пор,

Но вы поймите, что мундир английский – не позор.

 

Тьфу, нижний чин да нижний чин, он многим портит кровь,

Но «сын отечества», едва война начнётся вновь;

Да, нижний чин есть нижний чин, вы не чета ему,

Но нижний чин – он не дурак и видит, что к чему.

ДВА РАЗНЫХ МОИХ ЛИЦА

За небо и землю, за хлеб и жизнь

Я вечно славлю Отца,

Но громче славлю Того, что мне дал

Два разных моих лица.

 

Разные правды и разный бог

Разно влекут сердца,

Но выше – Тот, который мне дал

Два разных моих лица.

 

Жрец, чернец, фламин и раввин,

Хаджи и джи-джи всех стран,

Штундист, баптист, методист, кальвинист,

Брахман, басурман, шаман –

 

Братья, молитесь, кто как привык,

Чтите, как чтится, Творца,

Но славьте Того, который мне дал

Два разных моих лица.

 

Отдам и землю, и хлеб, и друзей,

И всё добро до конца,

Лишь бы смотрели на Божий свет

Два разных моих лица.

 

 

ЦЕНТУРИОН

Легат, мне сказали ночью – приказ отрядам моим:

На корабли в порт Итий и прямо оттуда в Рим.

Я велел им всем погрузиться, оружье и снедь сложить:

Другой теперь меч мой примет. Не приказывай мне уходить!

 

От Вектиса и до Вала я здесь служил сорок лет,

Мне нету другого дома, и жизни другой мне нет.

Ночью я недопонял, но теперь, когда сроки зовут

Возвращаться к себе на родину, я чувствую: родина – тут.

 

Здесь я своё дело делал и выслужил славу сполна.

Здесь спят дорогие мёртвые – мой сын и моя жена.

Здесь время, любовь и горе, память, труды и пути

Срастили меня с Британией. Как мне теперь уйти?

 

Потому что это моя земля, мое море, мой воздух, мой люд.

Чего стоит юг против северных вьюг, небес, что над нами встают –

Черное небо в декабрьский снег, в очень – жемчужная низь,

Звонкий свод в ясно-серый март и в июньские снине дни.

 

Ты спустишься вниз по РОдану, где лоза с оливой сплелась

И склонилась под солнечным бризом, что овевает Немавс

До трёх ворот Арелата… Но оставь де мне этот склон,

Где жёсткую шею дуба борет Евроклидон.

 

Ты пойдёшь вдоль прибрежных сосен Старой дорогой своей

Туда, где Тирренское море синее павлиньих шей,

Ты дойдёшь до наград и лавров, но забудешь ли этот овраг,

Просвеченный солнцем боярышник и влажный в туман орляк?

 

Дай мне работу в Британии – мост мостить или топь осушать.

Я недаром знаю по-здешнему – я могу новичков обучать.

На Валу или в Западном лагере – всюду, только вели:

Здесь, где под тёплый вереск товарищи полегли.

 

Легат, ты видишь: я плачу – домой ребятам моим.

Сорок лет я служил в Британии, – зачем же мне нужен Рим?

Здесь я сердцем, душой и телом – только здесь я сумею жить.

Я не могу это бросить. Не приказывай мне уходить!

 

ХЛАДНОЕ ЖЕЛЕЗО

«Золото хозяйке, служанке – серебро,

Медь – она для мастера за работу в срок».

«Что ж, – сказал Барон, – добро. Верные слова,

Но хладное железо – всему голова».

 

Он против Государя полки свои пустил,

И вот широким станом он крепость обложил.

«Не пройдут! – сказал пушкарь. – Не пройти им рва –

Хладное железо – всему голова».

 

Не успел Барон войска повернуть назад –

Всех их ядра со стены уложили в ряд;

Сам в темнице он сидит – на стенах трава,

И хладное железо – всему голова.

 

Но Властитель добрый добрую вёл речь:

«Что, коль отпущу тебя и верну твой меч?» –

«Рано шутишь, – рек Барон, – Честь моя жива,

И хладное железо – всему голова.

 

Слёзы – для убогого, для шута – мольба

И петля для головы, что для венца слаба.

Потеря плачевна, надежда мертва

И хладное железо – всему голова».

 

Царь сказал (ах, если б всем таких царей!):

«Вот нам Хлеб и вот Вино – ешь со мной и пей,

А я тебе поведаю причину торжества –

Почему железо всему голова».

 

И Он благословил Вино и Хлеб благословил,

И так рассказывал, пока сам при столе служил:

«Видишь раны от гвоздей – след от них кровав.

Это хладное железо – всему голова.

 

Раны – исстрадавшимся, сильным – сильный дух,

Бедным – утешение, гордецу – испуг.

Искупил твой грех я – участь не нова,

И хладное железо – всему голова.

 

Отважному – скипетр, дерзкому – венец,

Трон – тому, кто мерит сам силы и конец».

На колени пал Барон: «Верные слова,

Но хладное железо – всему голова!

Железный гвоздь Распятия – всему голова!»

 

МАСТЕР

Засидевшись за выпивкой в "Русалке",

Он рассказывал Бену Громовержцу

(Если это вино в нем говорило –

    Вакху спасибо!)

 

И о том, как под Челси он в трактире

Настоящую встретил Клеопатру,

Опьяневшую от безумной страсти

    К меднику Дику;

 

И о том, как, скрываясь от лесничих,

В темном рву, от росы насквозь промокший,

Он подслушал цыганскую Джульетту,

    Клявшую утро;

 

И о том, как малыш дрожал, не смея

Трех котят утопить, а вот сестрица,

Леди Макбет семи  годков, их мрачно

    Бросила в Темзу;

 

И о том, как в субботу приунывший

Стратфорд в Эвоне выловить пытался

Ту Офелию, что еще девчонкой

    Знали повсюду.

 

Так Шекспир раскрывал в беседе сердце,

Обручая на столике мизинцем

Каплю с каплей вина, пока послушать

    Солнце не встало.

 

Вместе с Лондоном он тогда, очнувшись,

Вновь помчался гоняться за тенями;

А что это пустое, может, дело,

    Сам понимал он.

© 2020 Сайт Ильи Оказова. Сайт создан на Wix.com