ПРЕДИСЛОВИЕ


Когда мои знакомые узнали, что я делаю эту вторую книгу драматических апокрифов на сюжеты греческих мифов, некоторые очень удивились и спросили: «Разве ты не написал уже такую книгу?», а другие поспешили объяснить им, пока я не успел ответить: «Просто, наверное, он написал тогда плохую книгу и пишет сейчас новую про то же самое, думая, что выйдет лучше». Они неправы, но мне затруднительно объяснить, почему.
Проще всего было бы сказать, как сейчас модно: «Всё написанное мною – это одна книга»; но и это тоже не так или не совсем так.
Я не считаю, что «Вчера и навеки» – книга лучше, чем «Ифигения останется в Тавриде»; я даже пошёл на риск и включил в неё «Последних аргонавтов», которых счёл в своё время неудовлетворительными для последнего издания «Ифигении». Более того, «Вчера и навеки» – это отнюдь не одна длинная пьеса, не какая-то огромная (для моих скромных масштабов) связная эпопея. Убедительно прошу тех, кто станет читать её (или «Ифигению»), не пытаться согласовать ни хронологию, ни характеры в разных вещах друг с другом. Ариадна и Фесей в «Мастере», «Человеке и Законе» и «Героях: вчера и навеки» – люди не только с разными душами, но и (что вполне естественно) с разными судьбами. В конце концов, и сами древние греки не знали точно, как и когда кончилась жизнь Геракла, – так, как у Софокла, или так, как у Еврипида; но, к счастью, это не самое важное как для них, так и для нас. Каждая пьеса в этой книге – самостоятельна по сюжету и лицам; «Мастер» или «Грешники» не вошли в неё не потому, что противоречили остальным, а потому лишь, что не умещались в листаж настоящего издания.
(Боюсь, что читателю уже надоело ждать, когда же кончатся эти мои многочисленные «уступки критике», и я наконец скажу своё но; пожалуйста!)
Но всё-таки «Вчера и навеки» – единая книга и внутри себя, и вместе с «Ифигенией», потому что един при всей своей противоречивости описываемый здесь мир. На исходные мифы автор смотрит как бы с разных точек зрения, но с одного расстояния, с одним отношением к этим старым историям, которым когда-то повезло: из сложил и записал народ грамотный и уважаемый, и они сохранились и прославились. Только ради этой известности я и воспользовался ими, а не африканскими или китайскими легендами: эти последние европейский читатель (вероятно, к сожалению) знает хуже.
Ведь главное, что люди – одни и те же в Греции, Индии, Африке или России, три тысячи лет назад, десять тысяч лет назад и (будем надеяться) через пять или пятьсот лет, одни и те же – герои, правители, пророки, влюблённые, солдаты, мастера… В одной из пьес в этой книге хор говорит: «Мы – народ: цари разыгрывают трагедии перед нами». Это верно, и всё же не совсем, потому что, если смотреть издалека – как мы смотрим на тех же древних, – видно, что цари, пророки и герои – это тоже народ. К сожалению, сами они этого часто не замечали и не замечают; к ещё большему сожалению, часто об этом забывают и остальные. Но в той большой единой Книге, на страницах которой человечество вот уже пять тысяч лет описывает то, что видит, нет героев главных и второстепенных, просто в разных её главах на первый план выступают то одни, то другие: в «Илиаде» – Ахилл, в «Энеиде» – Эней, в «Мастере» – Дедал, а в «Героях…» – Фесей. И это очень хорошо, что «вчера и навеки» – не только «герои»; вчера и навеки – все люди, пока они не перевелись.
А перевестись они могут. Как сказал когда-то мой покойный друг Ал. Галанин, «мы сейчас живём не в Афинах времён расцвета, а в Трое третьего года войны»; но, боюсь, и в той, Гомеровской Трое на третий год войны её тоже предпочитали не замечать. Потом оказалось поздно, и для Трои это кончилось очень печально. К счастью, я писатель, а не пророк в своём отечестве; и всё-таки, составляя «Вчера и навеки», я счёл полезным иметь всё это в виду – и мне, и вам.

Илья Оказов


Постскриптум: В той главе Вечной Книге, в которой живёт автор, на первом плане для него находится персонаж, которого зовут КАЭТАНОМ; ему-то и посвящается с любовью и благодарностью эта вот книга, которая без него, скорее всего, не была бы написана вообще, по крайней мере 


И. Оказовым.
 

ЧЕЛОВЕК И ЗАКОН


Драматическая повесть в трёх частях

…Если существует некий единый и истинный ЗАКОН,

то мы его явно не соблюдаем. Я предпочитаю полагать,

что их много.
                                             Ал. Галанин

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЗАКОН

Действующие лица:
МИНОС, сын Зевса, царь Критский
САРПЕДОН и РАДАМАНФ, его братья
АРИАДНА, дочь Миноса
ПОЛИИД, лейб-медик и воспитатель наследника Главка, ахеец

Действие происходит на Крите, в Кноссе, в царском дворце

(САРПЕДОН, РАДАМАНФ и ПОЛИИД беседуют)

САРПЕДОН. Нехорошо всё это. Совсем нехорошо.
РАДАМАНФ. Мне тоже каждый раз тяжело в этот день, брат. Я очень любил племянника Андрогея, но именно поэтому мне неприятно, что Минос потребовал за него такую варварскую виру. Четырнадцать юношей и девушек на растерзание чудовищу ¬– не так надо было почтить память бедного мальчика. А кроме того, этим мы снова и снова напоминаем миру о самом Минотавре, чем нашему Криту гордиться не приходится. Даже те, кто боится Миноса, презирают нас из-за этой истории, а Трое, в Фивах, в Аргосе, в самом Кноссе рассказывают про царицу грязные анекдоты. А ведь если бы брат не поддерживал так старательно эту память, не обставлял бы столь торжественно это людоедство, о том случае уже забыли бы.
ПОЛИИД. Не уверен. Крит силён, а о сильных всегда возникают анекдоты – не по одному поводу, так по другому.
САРПЕДОН. Заткнуть рот всему миру закон не может, отменить совершившееся – не может, или это будет уже не закон, а тирания.
ПОЛИИД. Пожалуй, да. Это большая тирания, чем четырнадцать иностранцев на съедение выродку.
РАДАМАНФ. Полиид, дорогой, не говори так громко или выбирай выражения: у стен есть уши, особенно у стен Кносского дворца.
САРПЕДОН. Но если закон – тот Закон, который записывал ты, Радаманф, который Минос, по его словам, вынес из пещеры, где он разговаривал девять лет с нашим Отцом, тот Закон, который должен быть свят и всё же нарушается ближайшим к нему человеком, – если он не может исправить старого зла, то должен хотя бы предупредить новое беззаконие.
ПОЛИИД. Закон предполагает, а человек располагает…
РАДАМАНФ (Сарпедону). Ты говоришь о мальчишке?
САРПЕДОН. Да. О Милете. И я не считаю, что эта прихоть Миноса чище, чем та, Пасифаина. Однако если он осуществит её, то останется столь же безнаказанным, сколь и царица.
ПОЛИИД. Естественно. В конце концов, он царь, и законы составляли вы сами. Ну и что? Правитель самого сильного в мире государства имеет право на причуду.
САРПЕДОН. Нет. Он имел бы на неё право, если бы был варварским вождём в беззаконной стране, но он – царь Крита. Пасифая осталась безнаказанной оттого, что в наших кодексах не нашлось для неё статьи; статья на то, что замышляет Минос, есть, и это – насилие. Закон не должен страдать из-за похоти нашего венценосного брата.
РАДАМАНФ. Сарпедон, ну зачем же кричать на весь дворец? Ты, конечно, прав…
ПОЛИИД. Осмелюсь заметить, высокородный Сарпедон, что мне кажется, будто ты беспокоишься не только за Закон, но ещё – и гораздо больше – за самого Милета.
РАДАМАНФ. Слушай, Полиид, тебе не кажется, что ты слишком много себе позволяешь? Если ты думаешь, что заступничество наследника спасёт твой длинный язык от ножа…
САРПЕДОН. Оставь его, Радаманф, – в такое время, как сейчас, в таком кругу, как сейчас, мы должны быть откровенны. Полиид прав, но только наполовину. Да, мне очень по душе этот юноша, его лицо, тело, душа – если это любовь, тот тут я не уступлю Миносу.
РАДАМАНФ. Так что же, это в тебе просто ревность заговорила?
САРПЕДОН. Нет. Потому что во всём остальном я не собираюсь равняться на брата. Потому что я считаю, что любовь так же не оправдывает насилия, как ненависть и гнев – убийства невинного, потому что я не желаю обидеть и опозорить мальчика, который ко мне совершенно равнодушен, – что, впрочем, вполне естественно. И ещё потому – и прежде всего потому, заруби это себе на носу, Полиид! – что ни я, ни кто-либо другой не вправе преступать Закон, данный нам Отцом. А значит, мы должны отговорить Миноса.
РАДАМАНФ. Это бесполезно. Он не станет нас слушать.
САРПЕДОН. Тогда нужно пригрозить ему Законом. Ты записывал его, Радаманф, ты и защити его вместе со мною. После того как его нарушит царь, Закон расшатается.
РАДАМАНФ. Да, этого прецедента будет достаточно для всех насельников Крита. Но знаешь, Сарпедон, по-моему, не стоит. Минос крут, особенно сейчас, в годовщину гибели Андрогея. А в гневе, ты знаешь, он способен на всё.
САРПЕДОН. Так что же, справедливый Радаманф, мы должны закрыть глаза и не замечать, как тот, кто должен выполнять Закон прежде всех, плюёт на его скрижали? Допустить, чтобы и дальше царицы спали с быками, а цари насиловали юношей?
ПОЛИИД. Прошу прощения, высокородный Сарпедон, но мне хотелось бы внести уточнение – раз уж тут идёт заочный суд над государем, то позвольте и самому ничтожному свидетелю прояснить обстоятельства. О каком, собственно, насилии идёт речь? Да, Милет не испытывает ни малейшей склонности к тому, чего хочет от него Минос, и ещё менее того – к самому царю, но ему очень по душе царевна Ариадна и, вероятно, очень по душе те полцарства, которые должен получить её будущий муж. А Минос предлагает ему именно такую плату.
РАДАМАНФ. Не может быть!
САРПЕДОН. Неужели Минос дошёл до такой торговли?
ПОЛИИД. Да, и это гораздо более сильный довод, чем любое насилие; особенно если учесть, что мальчишка влюблён в царевну по уши.
САРПЕДОН. Минос знает об этом?
ПОЛИИД. Разумеется, иначе бы он не стал предлагать такую цену.
САРПЕДОН. Цену… мерзость какая! Да любит ли он его?
РАДАМАНФ. По-моему, как раз после такого посула в этом не приходится сомневаться.
САРПЕДОН. Нет, я не могу этого понять. Он знает, что юноша любит его родную дочь, и всё же…
ПОЛИИД. Это так, высокородный Сарпедон. Ничего не поделаешь – Минос настолько влюблён, что готов даже делить паренька с дочерью. Мне кажется, что это более сильная любовь, чем та, которая исходит ревностью, как пеной.
САРПЕДОН. Пожалуй, ты прав, Полиид. Он его действительно любит. Но Закон!
РАДАМАНФ. Но послушай, брат, мне самому тяжело смотреть на беззаконие, но как можем мы судить его, старшего брата? Только Отец, который любит его всё же куда больше, чем нас, имеет на это право, а раз он всё видит и не вмешивается, не нам брать это на себя.
САРПЕДОН. Я никогда не видел Отца, как и ты…
РАДАМАНФ. Опомнись, Сарпедон! Неужели ты сомневаешься… в своём происхождении?
САРПЕДОН. Нет. Просто я давно убедился, что, дав нам законы, Отец сказал этим: разбирайтесь сами по моим заветам и собственной совести. А значит, мы должны отвечать за всё.
РАДАМАНФ. Но выслушай меня, Сарпедон. Мы не бессмертны…
САРПЕДОН. Ты что, испугался казни? Ерунда! Братоубийство, убийство сына Зевса – это слишком даже для влюблённого Миноса. Если мы и попадём в опалу, то Закон стоит того.
РАДАМАНФ. Я не о том. Я уверен, что умру своей смертью…
ПОЛИИД. Я не знал, что ты пророк, высокородный Радаманф. Как врач я не могу поручиться, что ты не доживёшь до чего-нибудь худшего, – ты один из самых здоровых людей, кого я знаю. Вся ваша семья такая, за исключением, правда, моего Главка…
САРПЕДОН. Ну, об этом ты, я думаю, не слишком печалишься, Полиид. Ты ведь сделал карьеру именно на том, что вылечил его, а мужики и рыбаки на Крите уверены, что вообще воскресил из мёртвых…
ПОЛИИД. Нет, как это ни обидно, воскрешать я не умею. А может быть, это и к лучшему, как для меня, так и для вас. Умей я справляться со смертью, я стал бы почти богом и едва ли остался бы придворным лекарем и воспитателем, но, с другой стороны, Асклепий – бог, но когда он взялся воскрешать, у него вышли сильные неприятности…
РАДАМАНФ. Ради богов, тише! Нас могут услышать!
САРПЕДОН. Что ты всё время трясёшься, радаманф? Тебе же ничего не грозит.
РАДАМАНФ. Ты знаешь… ведь после смерти мы, три брата, три сына Зевса, должны будем воссесть в судилище у чёрных врат подземного царства – взвешивать грехи мёртвых. Но если кто-нибудь из нас – кроме Миноса, конечно, Собеседника Отца, – нарушит наше триединство, восстанет против старшего, то лишится судного трона, и ему придётся, как всем, напиться из белёсой сонной Леты и… он перестанет быть самим собой! Без памяти, без разума, без плоти и крови – один только дух, один туман и тень тумана! Я этого боюсь. Я не смогу.
САРПЕДОН. Трус! Ты не смеешь судить на земле, а хочешь стать судиёй на том свете?
РАДАМАНФ. Там я смогу принести больше пользы.
САРПЕДОН. Я думаю, что тебе будет только легче, если ты напьёшься летейской воды и забудешь, каким ты был. Боюсь, что это оказались бы нелёгкие воспоминания.
РАДАМАНФ. Я не могу. Бунтовать против старшего – это в глазах Отца худший грех, ты знаешь, почему. Я хочу остаться самим собою… (выходит)
САРПЕДОН (вслед). Было бы чем оставаться!
ПОЛИИД. Послушай, высокородный Сарпедон…
САРПЕДОН. Что, лекарь, что ты можешь ещё посоветовать? Накормить Миноса бромом? Я знаю все твои слова наперёд. Ты ¬– не критянин, и что тебе до критского Закона?
ПОЛИИД. Прошу прощения, пусть я и не критянин, но живу-то я на Крите, и закон имеет ко мне самое прямое отношение. Если он рухнет, меня зарежут при первом же ахейском погроме.
САРПЕДОН. Едва ли дело зайдёт так далеко.
ПОЛИИД. Как знать. Титаны тоже так говорили.
САРПЕДОН. Ты выкрутишься. Ты смел и ловок, и что тебе до Милета?
ПОЛИИД. Ты прав, высокородный Сарпедон, мне нет никакого дела до этого паренька, и мне совершенно безразлично, будет ли он спать с Миносом, с Ариадной или с кем-нибудь ещё из высокородных особ…
САРПЕДОН. Придержи свой пакостный язык, грек!
ПОЛИИД. Я договорю, а потом буду нем как рыба, если ты этого захочешь. Я хотел сказать, что мне нет дела до Милета, но есть – до половины царства. До моего питомца, наследника Критского Главка. Я спасал его от смерти не для того, чтобы смазливый мальчишка стянул у него из-под носа изрядную толику законных владений.
САРПЕДОН. Да не нужны вовсе Милету эти владения! Он не такой, не мерь по себе!
ПОЛИИД. Как знать. А кроме того, не нужны Милету – нужны Ариадне для Милета, она девочка энергичная. И не полцарства – этого ей мало, – а, пожалуй, всё царство. И как только она заполучит половину, то сразу начнёт борьбу за целостность Крита, получится гражданская война, и я не уверен, что малыш сможет удержать свою долю. Не говоря уже о бедном Полииде, который, вместо того чтобы сделаться советником двора при Главке Критском, будет лежать во рву, заколотый по приказу Ариадны или просто смытый тем же ахейским погромом. А гражданских войн без погромов не бывает, как бы ни чужды они были чистой душе вашего Милета.
САРПЕДОН. Слушай, Полиид, если ты не заткнёшься…
ПОЛИИД. Уже молчу. Я только хочу заметить, что у нас похожие цели, хотя и разные причины. Ты не хочешь отдавать Милета брату – и, наверное, прав, я тебя вполне понимаю, – а я не хочу отдавать пол-Крита Милету. 
САРПЕДОН (пробуя усмехнуться). Ты так говоришь, приятель, будто Крит уже твой.
ПОЛИИД. Да боже упаси! Я никогда и не думал об этом! Я бедный, маленький греческий лекарь, иммигрант, ничтожество; я говорю только о Главке, наследнике Миноса и воспитаннике и друге этого Полиида, маленького и безобидного, которому, наследник, однако, кое-чем обязан. А их всех царских добродетелей я настойчивее всего прививаю ему – благодарность.
САРПЕДОН. Хитрая бестия! Ну так что ты хотел ещё сказать?
ПОЛИИД. Я хотел сказать одно: этому Милету нужно срочно исчезнуть.
САРПЕДОН. Ты что? Ты с ума сошёл, сукин ты сын?!
ПОЛИИД. Каждый понимает в меру своей испорченности, высокородный Сарпедон. Я имел в виду, что ему нужно покинуть Крит.
САРПЕДОН. Покинуть Крит… да, для него это, конечно, лучший выход. Да и мне, наверное, пойдёт только на пользу, если я никогда его больше не увижу. Но где он возьмёт корабль, гребцов?
ПОЛИИД. Я думаю, что их одолжит ему высокородный Сарпедон.
САРПЕДОН. Пожалуй… А Ариадна?
ПОЛИИД. В ней-то всё и дело. Надо подумать. Я могу сказать одно: когда утром эти афинские ребята подходили к Лабиринту, у одного из них в руках был меч и клубок ниток. И клубок этот, если я не ошибаюсь, из Ариадниной шкатулки для рукоделия, а парень, державший его, очень хорош собой. И силён, как бык. Надеюсь, что даже сильнее.
САРПЕДОН. Ты хочешь сказать…
ПОЛИИД. Я ничего не хочу сказать, высокородный Сарпедон, – я уже сказал всё, что мог. Но вон, легка на помине, царевна – может быть, она сообщит тебе что-нибудь интересное.
САРПЕДОН. Ступай, Полиид. Сходи в гавань и прикажи готовить корабль – на всякий случай. И… предупреди кормчего насчёт Милета. Но самому мальчику пока…
ПОЛИИД. Ни слова. Будет сделано, высокородный Сарпедон.

(Выходит, в дверях столкнувшись с АРИАДНОЙ. Ей 15 лет, и у неё хорошее настроение)

АРИАДНА. Привет, доктор. Здравствуй, дядя. Куда это он побежал, едва меня увидел? Я такая страшная, что от меня надо прятаться? Или, может быть, обо мне нужно предупреждать?
САРПЕДОН. Он пошёл по моему поручению.
АРИАДНА. Ну хорошо, если так, – впрочем, ты никогда не лжёшь. Ты самый честный человек из всех, кого я знаю, даже честнее, чем Милет. Кстати, он о тебе спрашивал.
САРПЕДОН. Что он говорил?
АРИАДНА. Ничего, просто удивился, что ты не пришёл, когда Минос устроил пир по случаю его семнадцатилетия. Боялся, что чем-то обидел тебя. Он не может, когда обижаются.
САРПЕДОН. Он ничем не мог меня обидеть.
АРИАДНА. Я так ему и сказала – кто может обидеть моего большого дядю? Он улыбнулся и ответил… ну, ладно.
САРПЕДОН. Что он ответил?
АРИАДНА. Ну… ну, он сказал, что тогда ничего страшного.
САРПЕДОН. А! Слушай, Ариадна, что это ты такая весёлая? Я уже несколько лет не видел, чтобы ты так вела себя. Особенно в этот день.
АРИАДНА. Этого дня больше не будет, дядя! Ой, я, кажется, поговорилась. Ну, ничего, всё равно все скоро узнают об этом.
САРПЕДОН. Что произошло? Клубок, меч, Лабиринт…
АРИАДНА. Да, дядя. Произошло лучшее, что могло произойти. С Крита смыт позор, Минотавра больше нет. (Выдерживает торжественную паузу)
САРПЕДОН. Ну же!
АРИАДНА. Ну, ты же вроде сам уже знаешь – я дала одному из афинян, кажется, его зовут Фесей, оружие и нитку, чтобы он тянул её за собой по лабиринту от самого входа, потом убил Минотавра и смог выбраться. Вообще-то выбираться было не обязательно, но ты же знаешь этих афинян – когда они уверены, что погибнут, то не разъяряются, как все, а вообще отказываются драться и смотрят на всё это философски. А Минотавр не философ.
САРПЕДОН. И что же?
АРИАДНА. А разве по мне не видно? Он справился! Он зарубил Минотавра, раскроил ему его бычий череп, и теперь никто – ни сами афиняне, ни спартанцы, ни троянцы не смогут упрекнуть нас: «Вы, критяне, людоеды! Вы все – чудовища, как ваш Минотавр! Ваши женщины блудят со скотом! Ваши мужчины…»
САРПЕДОН. Ладно. Хватит.
АРИАДНА. Да, я, конечно, понимаю, дядя, было бы ещё лучше, если бы этого выродка прикончил кто-нибудь из наших. Но никто не решался, все боялись или Минотавра, или отца; Милет, правда, хотел идти, но я его сама не пустила, у него бы не получилось. Этот-то афинянин богатырь, а Милет такой тонкий, и никогда ещё никого не убивал. У него рука могла дрогнуть, он бы погиб, и тогда что бы я делала? Я бы ведь себя винила.
САРПЕДОН. Да, девочка. Ты была права.
АРИАДНА. И к тому же, тогда бы отец точно приказал обыскивать всех, кто входит в Лабиринт, и никто бы не смог совладать с Минотавром – ну, Геракл, говорят, сумел бы голыми руками, да он не знает о нас – вообще надо написать Еврисфею, позвать в гости, – ну, и ты, наверное, смог бы, но за тебя я тоже боюсь. Да если бы ты сам хотел, ты бы давно уже это сделал, дядя!
САРПЕДОН. Не думаю, что Криту будет славнее без чудовищ. Такой древней и мудрой стране они необходимы. Правда, где-то ещё бегает критский бык, но ведь он священный, на него ни у кого рука не поднимется… из наших, а сам он никого не трогает, значит, его как бы и нет, и Геракла не нужно. Это, конечно, лучше, чем когда есть – Минотавр.
АРИАДНА. Как бы не как бы, а Главка всё-таки на улицу одного не пускают. И правильно. Не хочу, чтобы снова вышло, как с братом Андрогеем. Я уже стала забывать его лицо…
САРПЕДОН. Да, быки ¬ благословение и проклятие Крита… Андрогей был лучшим из наших юношей. Мы все очень любили его.
АРИАДНА. Только вот получилось-то из вашей любви как-то… Ох, что отец скажет, когда узнает про Минотавра…
САРПЕДОН. Да, не завидую я этому афинскому парню.
АРИАДНА. Да парень-то ладно, убьют так убьют, он своё дело сделал.
САРПЕДОН. Нехорошо, Ариадна. Это же из-за тебя.
АРИАДНА. Да, вообще-то жалко, конечно, если его казнят. Знаешь, дядя, он ведь, кажется, в меня влюбился… немножко.
САРПЕДОН. У него были к тому основания.
АРИАДНА. Да разве для любви нужны основания! Разве я с какими-нибудь там основаниями люблю Милета, а Милет – меня?
САРПЕДОН. А ты очень его любишь?
АРИАДНА. Как себя!
САРПЕДОН. Значит, очень. Жаль. Лучше бы ты любила того афинянина.
АРИАДНА. Почему это? Чем Милет хуже этого чудака? Он, правда, не убивал Минотавра, но это потому, что я ему не разрешила, а так, может, и убил бы. Это я на всякий случай его отговорила.
САРПЕДОН. Да нет, хорошо, что отговорила. Просто… Понимаешь, Ариадна, твой отец никогда не простит тебе, что Минотавра, его собственное чудовище, убил чужеземец. Ведь есть чудовища, преследуемые государством, и есть – охраняемые. Минос сочтёт это позором для себя.
АРИАДНА. По-моему, то, что Минотавр так долго был жив, – куда больший позор!
САРПЕДОН. Да, но твой отец, как он ни мудр, не сможет этого понять. Так же, как ты никогда не сможешь понять, почему Минотавр был так дорог ему. Так же, как я не смогу этого понять… а догадываться – не хочу.
АРИАДНА. И что ты думаешь? Ты считаешь, что теперь отец не выдаст меня за Милета? Или посадит в тюрьму за пособничество афинянам, заклятым врагам великого Крита, подлым убийцам и так далее?
САРПЕДОН. Да нет… Но лучше бы ты влюбилась в этого афинянина и уехала с ним. Тебе… тебе здесь будет очень тяжело, девочка, и чем дальше, тем тяжелее.
АРИАДНА. Да, дядя, правда, на Крите сейчас плохо. Понимаешь, отец-то меня любит, все ко мне добры, не мать… я не знаю, как это объяснить… Мне стыдно её, мне стыдно отца, и тебя, и всего Крита – все вы сделали вид, будто ничего не произошло, будто не было никакой деревянной коровы, никакой это гадости, и я даже слышала, как Радаманф, когда его спросил об этом шёпотом какой-то египетский посол, сказал: «Ну, быки, это такая уж наша критская традиция. Царевич живёт в таком же дворце, как ваш фараон»… Понимаешь, дядя, мне противно, мне стыдно!
САРПЕДОН. Да, судить ты умеешь. Это у нас семейное. Хорошо, если только это, – у внуков иногда проявляются дедовские свойства, Радаманф, возможно, проницательнее нас всех, хотя и притворяется, что неумён, ради всеобщего согласия… Впрочем, ты права. Мне тоже стыдно. Но я должен делать своё дело, я судья и обязан хранить Закон. А это тяжёлое бремя, девочка, и, скажу тебе по совести, хотя и не следовало бы этого говорить, иногда мне кажется, что Закон мог бы быть лучше. Но изменять и улучшать его будут другие – те, что выберут себе эту ношу, а она ничуть не легче. Но пока я верю в свою, я её не сброшу. Я должен Криту, и я выплачу долг, а пока что не могу бежать. Ты – можешь.
АРИАДНА. С афинянином? Не хочу. Я привыкну – теперь, когда Минотавра больше нет, мы все скорее забудем о том, что было… постараемся и забудем. Моя сестрёнка Федра уже ничего не будет знать, когда подрастёт, и будет считать, что такое бывает только на фестских дисках.
САРПЕДОН. Ты уже читаешь порнографические книжки, Ариадна?
АРИАДНА. Как все. На Крите теперь этим никого не удивишь. Только я всё равно тебе не скажу, кто мне их дал, – ты его посадишь, а я окажусь предательницей. Хотя, вообще-то, он этого заслуживает.
САРПЕДОН. Конечно, заслуживает. Кто это? Кому это кажется, что на Крите не хватает грязи?
АРИАДНА. Да он не критянин, он грек… нет, всё равно не скажу. И с афинянином я не уплыву, потому что тогда он захочет, чтобы я стала его женой, а я поклялась именем Дедушки и именем Прабабушки, что выйду замуж только за Милета, и он тоже поклялся.
САРПЕДОН. Бедные дети!
АРИАДНА. Почему? Мы сдержим клятву, вот увидишь. Пусть отец даже посадит меня в тюрьму, но ни за кого, кроме Милета, я не выйду. Да нет, он позволит нам пожениться.
САРПЕДОН. Ариадна, послушай. Ты уже взрослая. Тебе скоро шестнадцать.
АРИАДНА. Я знаю, ну и что?

(Тихонько входит ПОЛИИД и останавливается поодаль)

САРПЕДОН. Я должен предупредить тебя… насчёт Милета… твой отец…
АРИАДНА. Да нет, он вовсе не ненавидит Милета, он и меня любит, хоть и будет сердиться за клубок и меч. Он позволит нам пожениться, он обещал!
САРПЕДОН. Это-то так… Просто… Нет, не могу!
ПОЛИИД. Высокородный Сарпедон, корабль готов.
САРПЕДОН. Что? Я не заметил, как ты вошёл.
ПОЛИИД. Высокородный Сарпедон, ты напрасно смущаешься, потому что о тех вещах, которые ты так мучительно пытаешься объяснить царевне, она уже многое знает.
САРПЕДОН. Ах вот как, голубчик, так это ты подрабатываешь распространением фестских дисков? Хорош воспитатель наследника!
ПОЛИИД. Клянусь Гермесом, Сарпедон, Главк ещё и в глаза не видел ни одного фестского диска, и я приложу все старания, чтобы и не увидел раньше времени. Я честно выполняю свои обязанности. А теперь позволь мне сказать пару слов Ариадне.
САРПЕДОН (чуть поколебавшись). Говори, но следи за своим поганым языком!
ПОЛИИД. Царевна, послушай меня. Государь действительно не против выдать тебя за Милета, но за это…
САРПЕДОН (решительно). Замолчи! Ты веришь мне, Ариадна?
АРИАДНА. Да, дядя, я знаю, что ты всегда говоришь правду.
ПОЛИИД. Хоть и судья.
САРПЕДОН (не обращая на него внимания). Так вот, девочка, я даю тебе слово, что всё, что я скажу, будет истинной правдой. За брак с тобою Минос хочет получить с Милета такую плату, какой не стоят никакие полцарства.
АРИАДНА. И я не стою?
САРПЕДОН. Не знаю, стоишь ли ты, но говорю тебе наверняка: если бы ты знала, что грозит Милету после того, как царь вас поженит, ты отказалась бы от этого брака. Ради него. Потому что для такого юноши, как Милет, – а я его неплохо знаю, – это хуже Минотавра.
АРИАДНА (пристально глядя ему в глаза). Верю. А почему ты не хочешь сказать мне прямо, в чём дело?
САРПЕДОН. Потому что Милету от этого будет хуже. И тебе тоже.
АРИАДНА. Хорошо. Так ты считаешь, что мы должны с ним расстаться?
САРПЕДОН. Милет должен покинуть Крит.
АРИАДНА. Тоже с афинянином, что ли? А я останусь тут наедине с отцовским гневом? Нет, дядя, это не то!
ПОЛИИД. Прости, высокородный Сарпедон, и позволь мне сказать пару слов – самым чистым языком, какой можно найти у педагога. Афинянин – это тот, который убил Минотавра?
АРИАДНА. А, ты уже знаешь?
ПОЛИИД. Конечно, и половина Кносса уже знает, а через час будет знать и твой отец. Ты должна уехать с этим Фесеем.
АРИАДНА. А Милет? Ни за что! Или он поедет с нами?
САРПЕДОН. Почему бы и нет?
АРИАДНА. Да Фесей убьёт его, он слишком гордый, чтобы видеть, что я люблю Милета, и всё равно помогать мне.
САРПЕДОН. По-моему, гордость – это именно когда видят, что их не любят, но всё-таки помогают. Впрочем, за афинян не поручусь, у них там всё наоборот.
ПОЛИИД. Высокородный Сарпедон, и ты, царевна! Дайте бедному греку договорить его мысль, а потом уж рассуждайте о критской гордости, афинской гордости и чем они отличаются. Милет тоже уплывёт, одновременно с вами, но на другом корабле, на корабле Сарпедона, который уже ждёт в гавани. Ты, Ариадна, уговоришь своего афинянина сделать остановку на ночь у острова Наксоса. Запомнила? Наксос!
АРИАДНА. Ну, запомнила, а дальше?
ПОЛИИД. С другой стороны Наксоса одновременно причалит Милет. Когда афиняне уснут, ты переберёшься к нему на корабль, и вы уплывёте… не, это твой дядя пусть решает – куда, у него всюду есть влиятельные друзья.
САРПЕДОН. Влиятельные-то все при этом и друзья Миноса… Отправляйтесь в Малую Азию, я рассказывал когда-то Милету о тех краях, ему нравилось… да и кормщик мой знает, какой залив там лучше. 
АРИАДНА. Но почему бы нам сразу не уплыть на одном корабле?
ПОЛИИД. Чтобы твой отец, девочка, погнался за двумя зайцами сразу и не поймал ни одного.
САРПЕДОН. Грек, ты всё-таки слишком…
ПОЛИИД. Ох, молчу, молчу. Я, собственно, уже всё сказал.
АРИАДНА. Ну что же, можно. Только вот полцарства жалко…
ПОЛИИД. Государь проживёт ещё долго, да и потом Крит будет не в чужих руках. Правда, меня тревожит, что после смерти Миноса – да хранит его Громовержец! – неизбежно объявятся всякие самозванцы, Лжеандрогеи, Лжеминотавры… Ну да разберёмся. А кроме того, в Азии можно захватить хороший кусок земли для нового города, назовёте его в честь кого-нибудь из вас…
АРИАДНА. С одним-то кораблём?
САРПЕДОН. Когда вы обживётесь, я пришлю вам войска. А может, и сам приеду, помогу… хотя не знаю, пожалуй, не стоит.
АРИАДНА. Стоит, стоит! Дядя, милый, спасибо тебе! Я побегу предупрежу Милета!
ПОЛИИД. Нет, царевна, Милета предупрежу я сам. А ты пока лучше ступай к этому афинянину, договорись. (Выходит)
АРИАДНА. Ну ладно. До свиданья, дядя! (Уходит следом)
САРПЕДОН. Прощай, Ариадна! Боги вам в помощь! Не забудь помолиться этому новому, которого у нас на Крите недавно признали, – Дионису, он сильный бог! Ушли. Надеюсь, что Милет не явится прощаться со мной, – долгие проводы, лишние слёзы, да к тому же он может и опоздать. Держись, Сарпедон, защищай честь Крита и Закон Отца, и задержи немного Миноса – больше ты ничего не в состоянии сделать. Я создан для этого, я, Сарпедон, сын Зевса, страж справедливости на земле и будущий судья в Аиде. Нет, правда, потом ещё нужно будет послать Милету в Азию воинов – я обещал. Но самому лучше не ездить. Нет, ни в коем случае. Пусть они будут счастливы, а я – спокоен.

(Поспешно входят МИНОС и РАДАМАНФ)

РАДАМАНФ. Сарпедон, тревога!
МИНОС. Созывай свою дружину, брат, – вышла скверная вещь!
САРПЕДОН. Какая же?
РАДАМАНФ. Убит Минотавр!
САРПЕДОН. Ну что ж, я не вижу, что тут скверного. По-моему, это счастье для всего Крита. Минотавр компрометировал нашу страну.
МИНОС. Хватит! Так это ты, братец, вбил в голову Ариадне все эти бредни про позор Крита? Я не думал, что ты так бестолков, Сарпедон.
САРПЕДОН (переглянувшись с Радаманфом). В чём же я неправ, Минос?
МИНОС. Пойми, Минотавр был символом нашего государства – раз! Нашим оружием – два! Нашим…
САРПЕДОН (с облегчением). Постой. Символом – ладно, хотя я всё равно считаю, что от такого символа нужно было избавиться. Клеймо на рабе – тоже символ… Но оружием? Неужели ты всерьёз думал, мудрый Минос, что в случае войны Минотавр сможет и захочет защищать Крит? Его бычья голова не различала своих и чужих. Для просидевшего столько лет в Лабиринте все – чужие. Да и долго ли ьы он сражался – раз его так просто оказалось убить? 
МИНОС. Ты глуп, Сарпедон! Он был залогом мира! Это мы с тобою знаем, что в бою он бесполезен, что с ним легко могут справиться три крепких солдата, но даже крестьяне в трёх стадиях от Кносса уже думают, что Минотавр едва умещается в Лабиринте, а за морем он вырастает до масштабов Тифона! Пока афиняне, аргивяне, троянцы не знали, каков он, они не посмели бы воевать с Критом. Теперь один афинянин убил его, и нам предстоит война. Разумеется, мы победим, но у нас уже одним оружием меньше – потому что у врагов одним страхом меньше.
САРПЕДОН. Справимся.
МИНОС. Конечно; но умнее будет догнать афинян, перебить их, а потом сообщить, что слух о гибели Минотавра сильно преувеличен и что, напротив, это он растерзал афинян, как всегда. Он бы одолел их и теперь, но эта проклятая девчонка дала им меч – это полбеды, один меч бессилен, как одна ненависть; но она дала им и клубок ниток, чтобы выйти из Лабиринта, – и ненависть вместе с надеждой помогла им погубить, наконец, Минотавра. Мой бык! Моя дочь!
САРПЕДОН. Где же царевна?
МИНОС. Кажется, сбежала с афинянином. Ничего, далеко они не уйдут. Собирай дружину, Сарпедон, только быстро. И снаряжай корабли.
САРПЕДОН. У меня только один корабль, царь.
МИНОС. Как? А где же второй?
САРПЕДОН. Он… у него сломан руль, царь. И борта рассохлись.
МИНОС. Сарпедон, что произошло? Ты мне лжёшь? У тебя это всё равно не получится, ты не умеешь, но в чём всё-таки дело?
РАДАМАНФ. Сарпедон, забудь о ваших счётах, теперь не до Милета! Гибнет слава Крита! Хуже – гибнет дело Крита!
МИНОС. При чём тут Милет?
САРПЕДОН. Минотавр был не славою, а…
МИНОС. При чём здесь Милет?! Отвечай, тебе говорят!

(Входит ПОЛИИД)

ПОЛИИД. О великий государь, Собеседник Громовержца, повелитель…
МИНОС. Короче! У меня нет времени!
ПОЛИИД. Случилось несчастье! Афиняне одолели Минотавра и бежали с острова!
МИНОС. Без тебя знаю, что ещё?
ПОЛИИД. Они… они увезли с собой царевну Ариадну!
МИНОС. А кто выпустил её одну? Кто позволил захватить царевну? Ты?
ПОЛИИД. Меня там не было, я находился у наследника, на уроке астрологии. Она уехала по доброй воле, устрашившись гнева Собеседника Громовержца.
МИНОС. Так. Это не пройдёт ей даром. Она втрескалась в этого новоявленного героя. Как же, победитель чудовищ! Бедный Милет, бедный мальчик, ожидал ли ты этого?
ПОЛИИД. Государь, Милет тоже покинул остров. Мы не можем гнаться за ними, так как у всех наших кораблей повреждены днища и оснастка.
МИНОС. Кем?
ПОЛИИД. Понятия не имею. А один из кораблей высокородного Сарпедона вообще исчез.
МИНОС. Исчез? Понятно. Исчез Милет. Исчез корабль высокородного Сарпедона. Догнать ни того, ни другого мы не можем, а заодно и афиняне от нас уйдут.
РАДАМАНФ. Надо срочно ремонтировать суда! Их не могли сильно вывести из строя, ещё вчера они были целы и невредимы.
ПОЛИИД. Да, ущерб невелик, вероятно, афиняне торопились.
МИНОС. Афиняне? Как бы не так. Афиняне убили моего быка, украли мою дочь – ладно, не впервые мне мстить за моих детей. Я сравняю их город с землёй, с их мерзкой красной глиной. Они – наши враги. Но есть другой враг, другой вор, другой предатель, и полагаю, что корабли продырявлены именно этим поборником закона и справедливости.
САРПЕДОН. Клянусь нашим с тобой Отцом, Минос, я не прикасался к кораблям и не приказывал их портить.
МИНОС. Да, конечно, ты бережлив, знаю. А я – не уберёг, не уберёг мальчика, и дочь не уберёг, пусть греки, но ты! Ты, мой бывший брат, ты украл у меня мою любовь – мою единственную любовь. Ты думаешь, Милет достанется тебе? Да он ненавидит тебя, Сарпедон. Он боится тебя, твоей железной души и твоей твердокаменной законности! Он знает, что ты никогда не пойдёшь ради него ни против какого параграфа, он презирает тебя. Он не твой!
САРПЕДОН. Пусть. Пусть будет так, Минос. Я не нужен ему, но и ты, видно, страшен, раз он бежал от твоего полцарства. А может быть, он просто честен, не хочет навлекать на себя такого позора, а на тебя – гнева богов, не хочет сделать Крит посмешищем всего мира и оправданием фиванским распутникам вроде Лаия, беотийской свиньи. 
МИНОС. Гнев богов, позор, насмешки – что в них сильному? Я любил его! Я люблю его!
САРПЕДОН. Раз любишь, уступи. Как я уступил.
МИНОС. Ты – ты!
САРПЕДОН. Ты принёс нам Закон, ты вводил его – выполняй же, чтоб Отец не отрёкся от тебя.
МИНОС (сдерживая себя). Отец? Ты ошибаешься, братец. Ты осудил меня по справедливости, а Отец – простил бы по милосердию. Не знакомо ли тебе такое имя – Ганимед, а? Но я – я не Отец, я всего лишь Минос, сын Зевса, Повелитель Крита, и я тебе этого не прощу никогда – Ни Милета, ни того, что ты посмел судить меня.

(Заносит над братом посох, РАДАМАНФ останавливает его)

РАДАМАНФ. Минос, на надо! Сарпедон, уходи, не дразни его! Минос, как же мы будем судить там, за гробом, убийц, если сами окажемся братоубийцами?
МИНОС. Ты прав. Но вот что, Сарпедон: если нет кораблей, бери любую шлюпку и убирайся с Крита к чёртовой матери, или я запру тебя в Лабиринте – чтоб не пустовал. Беги! На этот раз я отпущу тебя, и ты можешь считать себя правым, но всё, что произошло, дойдёт до сведения Отца, и дойдёт в таких словах, в каких я пожелаю. И ты умрёшь, как все, и нахлебаешься из Леты, а третьим судьёй пусть будет мирмидонский Эак. Радаманф, отправляйся к нему и передай, что мы предлагаем разделить с нами престол у врат Аида.
РАДАМАНФ. Я готов; но прошу тебя, не выходи из себя, не трогай брата.
МИНОС. Он мне не брат!
РАДАМАНФ (показывает глазами на Полиида). Но как объяснить подданным всё, что случилось?
МИНОС. Им ничего не нужно объяснять. Обойдутся. А если нет…
ПОЛИИД. Нет, о Собеседник Громовержца, могут поползти слухи и дойти до наших врагов, да и до друзей Крита, что не лучше. Но, пожалуй, завтра же стоит объявить, что Сарпедон со своим мальчишкой задумали свершить переворот и отдать остров в руки Афин, а самим сесть наместниками.
МИНОС. Дельно!
САРПЕДОН. Ну, Полиид, ну, умница!
ПОЛИИД. Я стараюсь на благо Крита, Сарпедон, и за то, чтобы не было подозрений, будто с законом не всё обстоит чисто – твоим Законом!
МИНОС. Верно. Итак, вас разоблачили – ну, хотя бы тот же Полиид и разоблачил, – но вы бежали за море, страшась суда, царя и божьей кары. И если кто-нибудь из критян увидит Сарпедона, ему не возбраняется поразить бунтовщика на месте.
РАДАМАНФ. К счастью, это не так-то просто.
МИНОС. Ты ещё здесь, брат? Ты должен уже плыть к Эаку.
РАДАМАНФ. Не на чем. Сейчас пойду к Дедалу насчёт судоремонта.
САРПЕДОН. Минос, а что делать критянину, который увидит Милета?
МИНОС. Что захочет. Я отрекаюсь от него. Из сердца вон.
САРПЕДОН. Ах, брат, брат, ведь ты больше никого в жизни не сможешь полюбить, и это большое счастье для них. Но знаешь, я скажу тебе на прощанье одну вещь: ты – Собеседник Громовержца, повелитель Крита и величайший царь нашего времени, а я бедный изгнанник, которого любой может пронзить копьём и получить за это награду от Собеседника Громовержца. Но я переживу тебя, Минос, и буду убит великим богатырём на величайшей войне, а ты – ты задолго до этого погибнешь от девичьей руки. И если ты мне не веришь, спроси Полиида – он немного пророк и должен знать об этом.
МИНОС. Что он говорит, Полиид? Это правда?
ПОЛИИД. О великий царь, мне трудно ответить на этот вопрос так прямо…
МИНОС. Тогда не отвечай! Я не нуждаюсь в оракулах. Поживём – увидим. А теперь, Сарпедон, убирайся, если хочешь пережить хотя бы не меня, а сегодняшний день. Прочь!
САРПЕДОН. Поживём – увидим, и я увижу больше. Прощай, Радаманф! Я ухожу. Я буду вводить и хранить наши Законы, братья, но не здесь. Здесь слишком много Полиидов и ещё один Минос – для Законов это чересчур. Прощайте все!

(Сарпедон уходит)

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ВТОРОЗАКОНИЕ

Действующие лица:
САРПЕДОН, царь Ликии
АРИАДНА, жена Милета, царя соседней Карии
ТЕЛЕФ, царь Пергама
ПОЛИИД, лейб-медик Телефа

Действие происходит в Малой Азии, в Ликии, в столице Сарпедона

(САРПЕДОН и АРИАДНА беседуют)

САРПЕДОН. Как хорошо, что ты приехала, Ариадна! Меня давно уже никто не навещал – никто, с кем можно было бы поговорить как человеку, а не как царю и судье. А по тебе я особенно соскучился.
АРИАДНА. Я тоже, дядя, всё хотела повидаться с тобою, да никак не складывалось – то дочки заболеют, то сын попадёт в какую-нибудь историю, он всё время оказывается под чьим-нибудь влиянием, такой мягкий, в отца, – ну, об этом мы ещё поговорим. А главное, они все – азиаты, или в лучшем случае греки; кроме Милета у нас во всей Карии нет ни одного критянина, а мне… мне нужен именно критянин, настоящий, помнящий отца и вообще…
САРПЕДОН. Понимаю, девочка. Мне тоже нелегко – особенно раньше было. Теперь привык, а первые годы было очень одиноко.
АРИАДНА. Почему же ты не приезжал к нас, в Милет? Почему ты вообще решил обосноваться в этой Ликии, а не поселился с нами?
САРПЕДОН. Много причин, Ариадна; некоторых я уже не помню. Милет должен был всё-таки стать царём, а поселись я с вами, царём оказался бы я. Может быть, без самого титула, но – царём.
АРИАДНА. Ох, дядя, а так царствует он, а правлю я. Вот уже сколько лет. Милет – добрый, чуткий, даже умный, право… и всё ещё очень красив, это я – старая усталая баба, а ему на вид больше тридцати пяти не дашь. Но править он не умеет. Милет был создан для той жизни, которую вёл на Крите, – фаворита с правом на причуды, а на большее оказался неспособен.
САРПЕДОН. Не слишком ли сильно ты выражаешься? Всё-таки ваше царство стоит, а о Милете все говорят с уважением.
АРИАДНА. Кто это – все? Мужики? Они его не видят, они не различают того, что делает он, и того, что делаю я. Всякие грамотеи и художники? Это уж конечно, это его конёк: строит и строит храмы, то Аполлону, то Артемиде, только Деду никак не возведёт нового, после того, что построили сразу как приехали сюда. Выдумал какой-то новый стиль, колонны с завитушками наверху – ничего не скажешь, красиво, эффектнее нашего прежнего, где капитель, как подушка; но ведь больше нигде так не строят, приезжие дивятся, а то и смеются, а архитекторы дерут такие деньги за все эти новации, что мне каждый раз страшно смету в руки взять. Мы же совсем не так богаты… А Милет знай твердит: когда-нибудь наш ионический стиль завоюет весь мир! И певцов содержит, тоже на нашем наречии пишут и выдумывают всякие авангардистские штучки – размер вон изобрели в три версты, гекзаметр называется, я до сих пор к нему не привыкла; а иностранцам нравится, перенимают. Да, уважают, ничего не скажешь. Один царь Телеф Пергамский чего стоит. А работать приходится мне.
САРПЕДОН. Что делать. И мне хватает хлопот. И знаешь, я думаю, если бы на нас в первые же годы здесь, а Азии, не навалилось столько забот, мы бы не выдержали. Вам повезло хотя бы с местом, где вы обосновались, – там люди как люди, такие же, как повсюду, с теми же обычаями, легко отступающими перед законом…
АРИАДНА. Как бы не так! У нас пигмеи и всякие другие национальные меньшинства. Чего только мне стоило провести закон о защите журавлей государством – и всё равно их почти не осталось, можно в Красный свиток вносить.
САРПЕДОН. Куда?
АРИАДНА. Да это ещё одна выдумка Милета: всякие редкие деревья, зверьё, птиц, которых мало в стране, записывать в Красный свиток и запрещать истреблять. Кстати, после всей этой истории сами пигмеи тоже туда попали. Большинство эмигрировало в Африку, но журавли уже всё равно наши края стороной облетают. Свиток тут не поможет. Мы, критяне, тоже туда занесены – почти никого не осталось с тех пор, как поселились.
САРПЕДОН. Да, освоиться было нелегко. Но пигмеи – это полбеды, а вот тут я столкнулся с людским обычаем, который было невероятно трудно выкорчевать и заменить Законом. Матриархат называется. Глава семьи – женщина и царица тоже – женщина.
АРИАДНА. Что ж, в некотором отношении и у нас с Милетом – матриархат.
САРПЕДОН. Не всё, что можно с Милетом, можно с Сарпедоном. Ты уж не обижайся.
АРИАДНА. Да что там, правильно.
САРПЕДОН. А главное, у вас всё-таки царская корона принадлежит мужчине, и всегда принадлежала, как положено по Законам, которые мой Отец дал Миносу, а я привёз сюда. За эти-то Законы я и боролся – больше, чем за собственную власть. Потому что и собственная власть мне была нужна ради того, чтобы укреплять эти Законы.
АРИАДНА. Но ведь укрепил?
САРПЕДОН. Да. Хорошо, прочно установилась. Народ привык, все статьи знает, выполняет, даже научился обходить, а это значит, что Закон окончательно прижился. Собственно, теперь моей Ликии уже не нужен никакой Сарпедон – всё идёт так гладко, работает так слаженно, что править смог бы и Милет. А я уже стар, Ариадна, я устал. И, как бы долго я здесь ни прожил, как бы много ни сделал, мне всё равно чуждо и нерадостно. Может быть, именно потому, что всё, что нужно, сделано. Хорошая, здоровая, богатая страна. Доходная. Культурная. Скучная.
АРИАДНА. А почему бы, дядя, тебе не вернуться на Крит? Ты нужен там!
САРПЕДОН. Нет, Ариадна.
АРИАДНА. Ты силён, кроме тебя не осталось никого, равного моему отцу. Радаманф умер, брат Главк тоже скончался совсем молодым, а вдова Радаманфа, Алкмена, которую он взял после гибели Еврисфея…
САРПЕДОН. Этот Гераклов мальчишка, Гилл, хвастался как-то в гостях у своего братца Телефа, будто это он победил Еврисфея. Мне пришлось указать ему на дверь: что, хотел бы я знать, смогли бы сделать эти Гераклиды, не помоги им Радаманф? А потом он женился на Алкмене и отдал Микены и Аргос кому-то из Пелопова рода, кажется, Атрею, а сам вернулся с нею на Крит и помогал Главку хранить Закон… Он был честный человек, мой брат Радаманф. Я рад за него – и жизнь прожил хорошую, и после смерти получил то, чего так хотел. Ради чего, боюсь, и прожил эту самую жизнь так хорошо.
АРИАДНА. Да, а когда он ушёл ТУДА, судить, Алкмена захотела править за Главка, вместо мужа.
САРПЕДОН. Она тоже была сильная женщина. Закон при ней держался.
АРИАДНА. Да, настоящая царица. Только вот Главк… Он всегда был слабенький и скоро умер, не оставив наследника, и я даже боюсь… Алкмена успела посадить на престол этого выскочку, красавчика Идоменея, но он хороший солдат и больше ничего. Дядя, он ведь всё развалит, он – такой же не царь, как Милет, да ещё столько лет уже пропадает под Троей, а Алкмены больше нет… Поезжай туда, дядя, возьми власть и спаси Крит, а то он совсем погибнет. Ты же ещё сильный, ты можешь!
САРПЕДОН. Нет, девочка. Крита уже никто не спасёт, Крит состарился, как состарился я. Между кносских колонн ещё побродят какие-нибудь цари, в храмах останутся жрецы, даже судьи ещё будут толковать законы Миноса, но Крит кончился и больше не возродится. Мы – крепкие люди, и царство Миноса было крепким – пока им правил Минос. И когда он погиб, это был ещё не конец, ещё стояло воздвигнутое им; но потом Радаманф написал мне: «Наш бедный остров покинул последний курет; Геракл увёз Критского быка, и никто из наших этого не заметил; недавно обвалился Лабиринт, и крестьяне растащили камни, чтобы огораживать свои поля. Тебе повезло, что ты уехал до этого». И он был прав.
АРИАДНА. Но не могло же всё пропасть – всё величие, и сила, и слава?
САРПЕДОН. Не пропали. Что-то поднялось на небо, к Отцу; что-то ушло под землю, с братьями; остальное подхватили Микены и Аргос, наши преемники. Жаль, что и они теперь тратят силы на эту ненужную войну. Впрочем, Елена… после Миноса и Геракла она – самое большое, чо осталось на нашей земле.
АРИАДНА. И ещё этот Ахилл?
САРПЕДОН. Да, и Ахилл. Но всё-таки он не сын Зевса, и вообще, мне кажется, его слава сильно раздута ахейской пропагандой. Тут Агамемнон знаток своего дела; и отец его был таким, писал мне Радаманф, не стеснялся никакими средствами. Впрочем, кто его знает, Ахилла…
АРИАДНА. Бог с ним, с Ахиллом, дядя, мне нет до них дела. Но Крит! Знаешь, когда ещё был жив отец, когда всё было – ну, не хорошо, но по-настоящему, я не любила его так. Неужели мы – последние?
САРПЕДОН. Да, мы последние. И вот что я хотел сказать тебе, Ариадна: если не Милет, так сын его вдруг решит, что он – законный наследник Миноса, а никакой не Идоменей, и захочет взять своё, – не пускай его на Крит. Ни за что.
АРИАДНА. Сын Милета? Что ты, дядя. Порою мне даже кажется, что этот юноша не мой сын. В нём как будто нет ни капли Миносовой крови, даже ни капли моей – это второй Милет. Он не пойдёт на Крит, даже не захочет. Корона Миноса теперь в небе, созвездие, которое называют моим именем. Ни Идоменей, ни мой сын не имеют к ней никакого отношения. Вообще-то, дядя, я приехала к тебе посоветоваться именно о сыне. Насчёт вот этого вашего обычая, как ты его назвал… матриархата. Ведь раньше, говорят, так было всюду, правили жёны, а мужья – так, в лучшем случае назывались царями, как Милет. И ругаются до сих пор по-матери, а не по-отцу…
САРПЕДОН. Да, к сожалению. Только пожалуйста, Ариадна. Не начинай этих лемносско-амазонских теорий, что нынешние мужчины выродились, а женщины – соль земли. Я встречался однажды с Пенфесилеей, и больше этого делать не собираюсь. Потому что она толковая женщина, а несёт чушь.
АРИАДНА. Ты не сердись, пожалуйста, я и сама терпеть не могу амазонок. Но что делать? Если престол Милета унаследует его сын, то после моей смерти – а я уже старею, хотя со стороны это ещё не так заметно…
САРПЕДОН. Особенно с моей стороны. Девчонка! Тоже мне, старуха нашлась!
АРИАДНА. Я устала, Сарпедон. Я нездорова, каждый год лечусь на водах у Аполлона Бранхидского. Да и вообще, дети всегда переживают родителей, а если получается наоборот… об этом лучше не думать.
САРПЕДОН. Лучше не думать. Если это возможно во время Троянской войны.
АРИАДНА. Нет, нет! Но не перебивая, дай я договорю: вот я умру, и Милет умрёт, и на престол сядет наш сын, при котором не будет своей Ариадны. Он развалит всё, что мы сделали для Карии, он не сможет справиться с хозяйством, и чем бы ни кончилась Троянская война, победитель обведёт его вокруг пальца, даже не поднимая меча, и завладеет Милетовым городом, и всей Карией, и всем…
САРПЕДОН. Если у победителя будут силы. Война идёт уже девять лет, и может затянуться ещё на столько же.
АРИАДНА. Да и без победителей, ты же понимаешь… Но мои девочки – в меня; больше того, они – в моего отца, особенно старшая. В них – кровь Миноса и та, Дедова, это – царицы по призванию. Нет, нет, дослушай! Почему бы нам не возродить в Карии ваш ликийский обычай? Пусть моя старшая правит после меня и Милета нашей страною, а ее младшие брат и сестра помогают – брат по культуре, сестра по экономике, она такая хозяйственная. А Закон, дедовский Закон, будет хранить царица. 
САРПЕДОН. В этом Законе, Ариадна, записано: царю наследует старший сын его. В нём же поясняется: при случае, ежели царь не оставит мужского потомства, или же сын его находится во младенчестве, назначается опекун вдове, либо дочери, либо младенцу, вершащий все дела в государстве до появления нового отпрыска царской крови мужеского пола, или же до достижения наследником мужества. Опекун сей именуется регентом и должен быть знатным и достойным мужем. Статья 14, пункты Альфа тире Гамма. 
АРИАДНА. Да, но ты же видишь, дядя, что на самом деле всё получается иначе – и Алкмена, и я, и наша соседка Омфала…
САРПЕДОН. Омфала правила варварской страною, по обычаю. На Крите регентом был Радаманф, а после его смерти и смерти Главка Идоменей предъявил свою липовую родословную и законно короновался. Царь Карии всё-таки тоже Милет, а не ты. Женщина на престоле – это противоречит Закону. Пусть царём будет твой сын, а правит твоя дочь, твоей стране будет к этому не привыкать.
АРИАДНА. А если он женится на какой-нибудь энергичной и бестолковой бабе, которая захочет сама вертеть им, оттеснит мою дочь и всё развалит? Даже если не развалит, чем мои девочки виноваты? Тем, что их братец пошёл в папашу?
САРПЕДОН. Тем, что они пошли в мать, хотя это будет не вина, а беда их. Не старайся, Ариадна, Закон есть Закон. И главное, если ты обойдёшь его с помощью обычая, то все наши труды, и труды твоего отца тоже, пойдут прахом. Уступать нельзя. Надо искать тропинку в самом законе, а не сворачивать на торный путь обычаев.
АРИАДНА. Ах, дядя, какой ты всё-таки буковед!
САРПЕДОН. Нет, я, по-моему, уже полчаса толкую тебе, что самое главное, не трогая ни одной буквы, соблюдать дух Закона, а он вечно обновляется. Это очень трудно, но устраивать реформы рано и не по плечу ни тебе, ни Милету. Ни мне. Потому что я стар. Потому что я критянин. Потому что Закон, от первой до последней буквы, – всё, что осталось мне от Крита. И тебе тоже.
АРИАДНА. Если бы это было всё, я бы, наверное, повесилась. Ладно, потом подумаем. Смотри, кто-то идёт.

 

(Входят царь ТЕЛЕФ, сын Геракла, и ПОЛИИД)

ТЕЛЕФ. Привет тебе, мой славный сосед!
ПОЛИИД. Привет тебе, высокородный Сарпедон, и тебе, царица Ариадна!
САРПЕДОН. Телеф? Ты выздоровел? Ты ходишь?
ТЕЛЕФ. Как видишь, Сарпедон. Здравствуй, Ариадна, у меня к тебе потом будет дело.
АРИАДНА. Добрый день, Телеф. Рада видеть тебя и охотно потолкую о твоих заботах.
САРПЕДОН. Заботы потом! Ты, кажется, избавился от главной – от своей хромоты. Ты снова ездил к Ахиллу, Телеф? Опять подлечился? И что он запросил с тебя на этот раз?
АРИАДНА. Если тогда, только за обезболивающее средство, Ахилл с Агамемноном потребовали нейтралитета, то теперь, наверное, мы видим уже союзника ахейцев?
ТЕЛЕФ. Нет, царица. Скорее я отдал бы вторую ногу, но втянуть себя в эту проклятую войну не дал бы. Война – это не для нас, маленьких здравомыслящих царей, эти времена прошли; даже мой великий отец, когда начинал войну на свой страх и риск, в одиночку, ничего хорошего не добивался. Если бы не эта злосчастная свара с Евротом, он, может быть, и теперь ещё оставался бы человеком и жил среди нас, а так он победил и через самое короткое время – стал богом. Война – это Агамемнон, стремящийся к мировому господству, это Приам, стремящийся возродить былую славу Трои, это Ахилл, который хочет доказать, будто он ни в чём не уступает моему отцу и будто он – единственный настоящий богатырь наших дней…
ПОЛИИД. Он и есть настоящий богатырь.
ТЕЛЕФ. Да, но за его богатырство, за властолюбие Агамемнона и за престиж Приама расплачиваются сотни ни в чём не повинных ахейцев, троянцев, данайцев, фригийцев и т.д. Это даже не война двух царей – это война двух союзов, которым стало тесно в мире.
САРПЕДОН. Мой брат Минос был сильнее их всех вместе взятых, но ему было достаточно того, что он это знал – и другие понимали. Он вёл войны, но иначе. Раньше судьбы мира решал поединок – например, поединок Афин и Крита, – а теперь стенка на стенку. И тогда всё выяснялось быстрее, проще и меньшей кровью. И честнее, потому что в свалке возможно то, что немыслимо в поединке.
ТЕЛЕФ. Да что вообще может решить война? Кто сильнее в данный момент? Но ведь через несколько лет, ну, через поколение, в этом решении опять усомнятся и начнут сначала. Зачем? Кому нужна эта бессмысленная гибель?
САРПЕДОН. Богатырям. Только не нужно втягивать в это остальных.
АРИАДНА. Правильно. Жаль только, что даже царёк какой-нибудь Итаки или Локриды нынче считает себя богатырём, а без свиты ему неудобно идти на войну.
ТЕЛЕФ. Мало им Олимпийских игр.
ПОЛИИД. Простите, высокородные господа, и разрешите мне, маленькому человеку и совсем не богатырю и не сыну богатыря, внести некоторую ясность. У меня есть некоторые соображения на этот счёт…
САРПЕДОН. Полиид, да не ты ли это?
ПОЛИИД. Я, высокородный Сарпедон.
ТЕЛЕФ. Знаете, друзья мои, этот «маленький человек» спас меня. Он сделал то, что оказалось не под силу Ахиллу, – вылечил мою ногу.
ПОЛИИД. Просто у Ахилла другая специальность, и владеет он ею отменно, я тому свидетель, а нога царя Телефа – вещественное доказательство.
САРПЕДОН. Ты такой же, как прежде, Полиид.
ПОЛИИД. Не знаю, не уверен.
ТЕЛЕФ. Ты помнишь, Сарпедон, десять лет назад Ахилл со своей дружиной по ошибке напал на меня – когда союзные войска шли на Трою, они сбились с пути и приняли за неё мой Пергам. Ахилл ранил меня, потом всё разъяснилось, и он заявил, что, если он нанёс мне рану острием копья, то древком может исцелить её, – такое уж волшебное копьё. Ну, сунул он древко в рану, и я отнюдь не почувствовал никакого исцеления, наоборот. Потом подходит ко мне их военврач Подалирий, даёт рецепт и говорит: «Чтобы лечение Ахилла оказалось действенным, пей каждый день этот отвар». Я стал пить и, как ты знаешь, нога действительно больше не мучила меня, боли не было, но ходить я не мог.
САРПЕДОН. И, сказать по чести, от тебя здорово несло гноем.
АРИАДНА. Дядя, полноте! Что старое поминать!
ТЕЛЕФ. Да нет, что ты, царица, правда есть правда. Так я десять лет без малого и провалялся, сынок мой вырос, жена умерла – вы помните мою жену? Она же была дочкой царя Мидаса, да простит нам Аполлон, и в детстве… ну, перенесла паралич. Но потом поправилась, вышла за меня замуж, и у мальчика моего такие золотые волосики были в детстве – мы думали, от этого. Ну, сейчас потемнели, конечно. Ну ладно, так вот пролежал я десять лет, и тут приходит ко мне мой сын Еврипил и говорит: «Там какой-то грек, бродяга, хочет тебя видеть, говорит, что он врач и что его знают Сарпедон, Ликомед Скиросский и даже отец вашего величества». Ну, думает моё величество, когда на моего отца ссылаются, ясно: какой-нибудь самозванный сын Геракла пришёл денег просить. А я же не Мидас, я человек бедный. Но, думаю, раз врач, стоит поговорить, я люблю с врачами беседовать. И вот является ко мне вот этот самый Полиид, только не такой, как сейчас, а весь оборванный и борода в пыли. Я его прежде всего в баню послал, а потом стал о своей болезни рассказывать. Он слушал-слушал, а потом говорит: «Давай, царь, я посмотрю твою ногу». Посмотрел, промыл, мазью какой-то намазал, забыл название, потом ещё месяц лечил – и вот, хожу, ни боли, ни язвы, и следа не осталось. Вот кто настоящий чудотворец, куда там Ахиллу с его копьём! 
ПОЛИИД. Ахиллово копьё, царь, вообще здесь ни при чём, оно тогда только заразу с древка внесло. Подалирий – неплохой врач, без его микстуры ты не продержался бы столько времени. Но, конечно, нужны были новые средства, а я всюду побывал и знаю кое-что, о чём военные врачи Агамемнона и не слыхали. Но, в общем, это было куда легче, чем в своё время вылечить царевича Главка.
ТЕЛЕФ. Это которого ты воскресил?
ПОЛИИД. Я не бог и не чудотворец. Я просто вылечил его. Все эти легенды о воскрешении исходят не от меня, а подробнее тебе может рассказать высокородный Сарпедон, если захочет.
САРПЕДОН. Да, Телеф, после того как Полиид спас моего племянника – а тот уже одной ногою в могиле стоял – Минос решил (и вполне справедливо), что Полиид – человек мудрый и искусный, и назначил его в наставники наследнику. В те годы ещё не считалось зазорным, чтобы царский сын разбирался в медицине или гадании, умел играть на кифаре, а в случае нужды и поле вспахать, как Ясон, например. Это теперь думают, что достаточно ограничиться кифарой.
АРИАДНА. Да, у Милета, к сожалению, очень современные взгляды на воспитание наследников.
САРПЕДОН. Ну вот, а чтобы Главк прослыл ещё большим мудрецом, нужно было признать его наставника чуть ли не кудесником. Что и сделали, и такие чудеса мне нравятся больше, чем всякие оборотни и оживающие статуи. И верю я в Полиидовы чудеса больше, чем в фессалийских ведьм. Жаль, что когда я уехал с Крита, Полиид, я потерял тебя из виду. Когда я написал Радаманфу, он как-то постарался уклониться от ответа.
ПОЛИИД. Почта тогда просматривалась ещё царём Миносом. Переписка с тобою, высокородный Сарпедон, уже сама по себе была почти крамолой. Но мне не хотелось бы сейчас пересказывать историю моих странствий.
ТЕЛЕФ. Похоже, Ариадна, он не хочет говорить при нас. Любопытно!
АРИАДНА. Вероятно, какая-нибудь грязь. Я помню, чем он подрабатывал на Крите.
ПОЛИИД. Что ты, царица, ну зачем поминать эти несчастные диски! Ты же сама говоришь: кто старое помянет…
АРИАДНА. Телеф, ты упомянул, что у тебя есть дело ко мне, – пойдём, обсудим его, с разрешения дяди.
САРПЕДОН. Ступайте, секретничайте, чего уж мне. (ТЕЛЕФ и АРИАДНА выходят) Я не сразу узнал тебя, Полиид. Ты изменился. Постарел. Впрочем, я тоже уже не такой, как тридцать лет назад.
ПОЛИИД. Ты выглядишь моложе своих лет, высокородный Сарпедон. Кроме глаз, потому что глаза у тебя усталые.
САРПЕДОН. Я работал. Я делал своё дело, вводил Закон, устанавливал порядок здесь и, незаметно для Милета, в их с Ариадной царстве. Из врварской страны я создал два прочных цивилизованных государства и, несмотря ни на что, не считаю, что трудился зря.
ПОЛИИД. У тебя есть семья, дети, преемники?
САРПЕДОН. Нет. Я так и не женился. Женщины – были, но царицы не нашлось. И наследника у меня нет, хотя мне уже немного осталось. Я хотел оставить страну Милету, но Ариадна говорит…
ПОЛИИД. Я знаю, что говорит Ариадна. Я видел Милета. Это не наследник.
САРПЕДОН. О чём вы говорили?
ПОЛИИД. О перспективах ионического стиля в архитектуре. (Пауза) А ты так и не виделся с ним с тех пор?
САРПЕДОН. Нет. Сперва боялся не справиться с сердцем. Потом – боялся разочароваться. Так лучше – издали. Впрочем, Полиид, какого чёрта ты меня допрашиваешь? И какого чёрта я отвечаю тебе?
ПОЛИИД. Потому что ты видишь во мне свою молодость, царь. Потому что ты видишь во мне критянина. И совершенно напрасно. Я давно уже не живу на Крите, и я никогда не был критянином, и ты знаешь это, высокородный Сарпедон.
САРПЕДОН. Да. Конечно. Но расскажи, что было с тобою, ахеец Полиид, придворный врач Миноса и придворный врач Телефа, в промежутке между этими должностями?
ПОЛИИД. После того, как бежал Дедал, Минос ввёл очень строгие законы против чужеземцев. Многие погибли, многие покинули Крит, меня царь задерживал для завершения курса образования наследника. Минос сам уже верил, что я пророк и великий мудрец, и верил, что я сделаю таким же и его сына. Но я, как ты знаешь, совсем не пророк, и, как ты тоже знаешь, высокородный Сарпедон, для того чтобы обучить царевича хоть чему-то, следовало бы действительно быть чудотворцем. Главк был добрым и славным мальчиком, но тех способностей, которые предполагал в нём Минос, не оказалось.
САРПЕДОН. Да. Я давно это понял. Ещё до того, как он стал царём, мой племянник.
ПОЛИИД. В конце концов, когда мне стало невмоготу, я заявил, что научил его всему, что знал, но он сможет показать это только после того, как я покину Крит. Прощаясь в гавани – я привязался к мальчику, а кроме того, я прощался со своими надеждами на карьеру на Крите, – я велел ему плюнуть мне в рот: такой идиотский поступок выглядел достаточно загадочно для моей роли. Как я и надеялся, этим потом объяснили то, что наследник мгновенно забыл всю премудрость, которую якобы усвоил. Но маленький Полиид был уже далеко. Я подался в Аргос, зарабатывая предсказаниями погоды и пользованием больных, – но там жил настоящий пророк, Амфиарай, – он потом пропал без вести под Фивами, – и когда он объявил меня шарлатаном, мне пришлось уйти и оттуда. Я отправился в Афины – по дороге меня задержал большой пожар в Коринфе, на свадьбе Ясона, и я опоздал: Фесей уже ушёл на тот свет отбивать жену у Плутона, а Афинское Временное правительство Менесфея было настроено ко мне недоброжелательно. Я снова ушёл.
САРПЕДОН. Да, Фесей, он всё-таки стал моим родичем по Федре… Я думал, что дело Крита перейдёт к нему, – он составил хорошие законы для Афин и заботился об их применении и соблюдении. Это могло быть великое царство. И тут он вдруг бросил всё и пустился в эту авантюру на том свете, заранее обрекая себя на гибель. И Афины упустили своё.
ПОЛИИД. Он устал от законов. Ему захотелось беззакония, потому что Закон не принёс ему счастья.
САРПЕДОН. Понимаю… А потом?
ПОЛИИД. Потом я узнал, что Минос умер и воцарился мой воспитанник Главк; мои надежды воскресли, и я снова направился в Кносс. Мне пришлось попасть как раз на похороны Главка; и ни Алкмене, ни Идоменею не понравилось, что я понял, отчего он умер. У неё, впрочем, хватило наглости пригласить меня освидетельствовать смерть; я махнул рукою и уплыл. Это страшная женщина, высокородный Сарпедон, и я склонен верить слуху, что она не умерла, а окаменела. Она была ещё из вашего поколения – человек-гора.
САРПЕДОН. Женщина на царстве. Бедный малыш… А потом?
ПОЛИИД. Потом, царь, я узнал, что сын Алкмены освободил Фесея из подземного царства вопреки воле Миноса, а заодно услышал и об освобождении Прометея. Ты, наверное, помнишь, какой всплеск либерализма по всей земле вызвали эти события. Но я помнил, кто мать Геракла, и пошёл не к нему, а на Скирос, куда, по слухам, удалился Фесей. Там правил – да и сейчас правит – царь Ликомед, человек осторожный. Когда Фесей, амнистированный, не не реабилитированный ещё, пришёл на Скирос и попросил убежища, Ликомед убежище дал, и вскоре Фесей погиб там в несчастном случае. Они были большими друзьями.
САРПЕДОН. Ликомед сделал шаг от Закона – шаг в противоположную Фесею сторону, и оказался сильнее.
ПОЛИИД. Очень благонадёжный царь. Законопослушный.
САРПЕДОН. Не усмехайся, Полиид, – над Законом смеяться глупо, а над историей Фесея и Ликомеда – страшно.
ПОЛИИД. Я смеюсь не над ними, высокородный Сарпедон. Я был не Фесей, я был маленький человек, и я остался при скромном дворе Ликомеда. Там я познакомился с одним мальчиком, который воспитывался у него. Этот мальчик рос в тени скрижалей закона и возненавидел эти скрижали. Этот мальчик рано понял, что есть два закона: тот, который записал Минос и который в разных вариантах переписывали все правители, – который погубил Фивы, и выгнал на преступление Фесея, и убил его потом, и не дал Трое ни одного героя, и помешал стать героями многим и многим, потому что они знали, что герой есть явление ненормальное и законопротивное…
САРПЕДОН. Полиид!
ПОЛИИД. Если хочешь, я замолчу.
САРПЕДОН. Нет, говори. Говори дальше!
ПОЛИИД. И второй закон, который живёт в сердце у человека и делится на два кодекса: храбрости и честности. Это был закон Персея, и Геракла, и Мелеагра, и мало кто из них выдержал его тяжесть, ибо, видят боги, этот закон столь же тяжёл для человеческих плеч, и его не любят сторонники того, первого, потому что им очень хочется следовать этому, второму. И мальчик вместе со своим другом, которого он любил больше всех на свете, решил следовать второму закону. Ликомед помешал бы ему, но он был всего лишь царь, а мальчик уже был героем, хотя не убил ни одного чудовища. И когда началась большая война, царь Ликомед хотел не позволить мальчику – а тот уже вырос – идти на неё, потому что не видел в этом смысла; и он же требовал, чтобы друг мальчика непременно пошёл на эту войну, потому что он сватался к Елене и был связан обещанием, которое придумал лучший из молодых толкователей первого закона – некий Одиссей. Но мальчик обманул его, и ушёл на войну вместе с другом, и сражается ныне за Елену, а может быть, и не за Елену, а за самого себя и второй закон. Я уехал со Скироса вместе с ним, но на войну не пошёл, потому что это не моё дело, а пустился странствовать дальше, пока мне не удалось вылечить одного царя по имени Телеф, которого ранил копьём в ногу тот мальчик. Вот и всё, высокородный Сарпедон.
САРПЕДОН. Его звали Ахиллом?
ПОЛИИД. Да, но мне кажется, что это не так уж важно.

(Пауза)

САРПЕДОН. Ты постарел, Полиид, и поумнел, но дерзости в тебе не убавилось.
ПОЛИИД. Что ты, высокородный Сарпедон, какая может быть дерзость у такого ничтожества, как я? Она бессмысленна, эта дерзость, за неё можно поплатиться головой. Это у больших людей дерзость называется храбростью. А я просто смотрю и запоминаю, и лечу больных, потому что это единственное, что я действительно умею.
САРПЕДОН. Ты страшный человек, Полиид.
ПОЛИИД. Нет. Страшен Ликомед, с его первым законом, и страшен Ахилл, с его вторым – а я не страшный, я просто лечу больных и зарабатываю себе на жизнь. Её уже немного осталось, высокородный Сарпедон, у нас в роду нет таких долговечных, как у тебя.
САРПЕДОН. А тебе никогда не хотелось пойти на Троянскую войну?
ПОЛИИД. Почему ты спрашиваешь это у меня, а не у себя, высокородный Сарпедон?

(Входят ТЕЛЕФ и АРИАДНА)

ТЕЛЕФ. Я-то думал, что вы говорите о хорошеньких девушках или вроде, а вы тут тоже поминаете войну? Неужели от неё никуда не деться?
ПОЛИИД. Государь, когда вы с высокородным Сарпедоном беседовали о войне, я хотел вставить несколько слов, но ты предпочёл дать мне рекомендации как врачу, за что я тебе очень благодарен.
ТЕЛЕФ. И всё-таки ты говоришь о войне? Зачем нам это? Мы – цари трёх небольших государств, нам далеко и до Трои, и до Микен, и вмешиваться в войну мы, умные люди, не станем. Сарпедон справедливо заметил, что в войне ещё что-то было, когда она сводилась к поединку, а теперь это зверство и ничего более. Я – сын Геракла, Ариадна – дочь великого Миноса, Милет, если я не ошибаюсь, возводит свою родословную к Аполлону, а о Сарпедоне нечего и говорить – и вот мы, большие и важные, сидим в стороне и смотрим, как сын мелкого негодяя Атрея грызётся с сыном мелкого жулика Лаомедонта, как они бросают в бой ни в чём неповинных людей, и те гибнут из-за престижа Микен или Трои. И боги свидетели, мы – более правы, чем они. Можно, конечно, возразить, что нам следует вмешаться и разнять их…
АРИАДНА. Да что ты, Телеф, это же невозможно!
ТЕЛЕФ. Да, во-первых, невозможно, потому что эти люди не испытывают никакого почтения к детям богов и думают, что мы ничуть не лучше их…
САРПЕДОН (насмешливо). Да и могут ненароком убить какого-нибудь сына бога.
ТЕЛЕФ (грустно). Да, во-вторых – я уже столкнулся с этими сумасшедшими и ни за что на свете не полезу больше в такую историю. Мы будем сидеть в своих мирных странах и подавать им пример. Когда они нечаянно заметят нас, то всё осознают, одумаются и прекратят эту бойню. Недаром я рассылал во время болезни жалобные письма по всем странам – я хотел, чтобы они поняли, какая ужасная вещь война. 
САРПЕДОН. Кажется, в основном ты писал Приаму и Агамемнону?
ТЕЛЕФ. Конечно, ведь они заварили эту кровавую кашу!
АРИАДНА. И тебе ответили?
ТЕЛЕФ. К сожалению, нет.
АРИАДНА. Знаешь, царь Телеф, что я тебе скажу: ты во многом прав, и мне тоже страшно представить, как данайцы или троянцы врываются в мою Карию, потому что тогда мы, конечно, будем бороться, но не справимся. И я бы удивлялась, что они до сих пор не разорили твой Пергам, потому что на их месте после первых же шести-семи твоих писем с нытьём по поводу раненой ноги я бы, наверное, поступила именно так. И очень хорошо, Телеф, что твой сын – а он умный парень, честное слово, – перехватывал эти послания и сжигал их. Потому что бумагами мы войны не остановим; даже Сарпедон не остановит; а внимания к себе привлекать не следует, даже с лучшими намерениями.
ПОЛИИД. Я давно уже хотел сказать, государи и государыня, что дело даже не в том, что их могут разозлить письма, – как, может быть, для Одиссея или Диомеда, и уж во всяком случае для Гектора и Энея дело не в Елене. За Елену сражается Парис, хотя, кажется, не лучшим образом; за Елену сражаются те из бывших женихов, которые ещё любят её – а их, по-моему, не больше двух или трёх; наконец, некоторые, вроде Ахилла, сражаются просто потому, что не могут жить иначе. Но Агамемнон и Приам соперничают не за Елену, а за оловянные рудники под Троей, за проход в Мраморное море и за богатства, которые успели скопить предки Приама. Грекам нужен этот кусок земли – тучная Фригия и богатая Троада; троянцам, естественно, хочется удержать его. И, государь мой Телеф, наше счастье, что в Мидасовой золотой реке золото давно уже кончилось, иначе, боюсь, десять лет назад войска Агамемнона не повернули бы к Трое, а удовлетворились бы Пергамом.
САРПЕДОН. Все?
ПОЛИИД. Если бы Пергам был богат, как при Мидасе, – все, даже женихи, помнящие Елену.
САРПЕДОН. И Ахилл?
ПОЛИИД. Кроме Ахилла.
АРИАДНА. Ну так пусть они воюют, эти греки и троянцы, пусть грызутся, пусть уничтожат друг друга, – мы посмотрим на это, и посочувствуем, и осудим, и восхитимся каким-нибудь подвигом; но мы будем помнить, мы должны помнить, что чем дольше они дерутся, тем меньше у них сил, и тем меньше опасность для нас. И когда они перервут друг другу глотки, трое – Сарпедон, сын Зевса, Милет, сын Аполлона, и Телеф, сын Геракла, – придут на эту выжженную землю, и засеют её, и возродят, и дети их снимут богатый урожай.
САРПЕДОН. У меня нет детей. Да и твой наследник, Ариадна, плохой земледелец.
АРИАДНА. Ты заметил, дядя, я не сказала про выжженную землю одного: «и разделят». Мы с царём Телефом потолковали сейчас и решили: моя старшая дочь выйдет за его сына Еврипила, ты же знаешь его, это славный и сильный юноша. И при их детях, а наших внуках Карийско-Пергамское царство станет преемником Крита и Микен.
САРПЕДОН. А сами-то ребята согласны?
АРИАДНА. Дядя, ты мог бы вспомнить мою юность и понять, что я не стала бы неволить свою дочь. Телеф сказал мне, что и его мальчик её любит.
САРПЕДОН. Замечательно. А что будет с сыном Милета, с твоим сыном, Ариадна?
АРИАДНА. Я думаю, ему лучше всего стать жрецом. По совместительству он будет выполнять функции министра культуры. Это его призвание.
САРПЕДОН. Не уверен, что его это удовлетворит, потому что он всё-таки внук Миноса, что бы ты ни говорила, девочка. А Минос тоже мог стать просто жрецом, и я, и Радаманф… Впрочем, кто знает. На всякий случай, если он научится править, я завещаю ему сегодня мою Ликию; а до поры его опекунами будут Милет и Телеф. Если он захочет стать жрецом, вы присоедините Ликию к своей державе.
АРИАДНА. Хорошо, дядя, я рада, что ты так любишь его, сына Милета. Но, надеюсь, все эти наследства достанутся детям ещё нескоро: некоторое время мы ещё протянем.
САРПЕДОН. Вы.
АРИАДНА. Да ты, дядя, всех нас переживёшь! Ты же настоящий человек-гора!
САРПЕДОН. Не знаю, Ариадна. Едва ли. Я ухожу на войну.
ТЕЛЕФ. Как!
АРИАДНА. Ты с ума сошёл!
ПОЛИИД. Неужели?
ТЕЛЕФ. Это же преступление, как ты можешь показывать, что готов принять участие в подобной бойне?
АРИАДНА. Зачем тебе это троянское олово, у тебя богатая страна, дядя!
САРПЕДОН. Я пойду не на сторону греков. Мне не нужно троянское олово и всё остальное. Я устал. Я много лет, много десятилетий нёс бремя Закона – первого Закона, как говорит Полиид. Я отдавал ему всего себя. Я лишился из-за него брата. Я лишился из-за него любви. Я лишился – ты помнишь, Ариадна, ведь когда-то я был пророком? Я отказался и от этого дара, но от своего последнего предсказания я не откажусь – того, которое я произнёс, покидая Крит: «Я погибну на величайшей войне от великого богатыря». Я иду не для того, чтобы победить Трою или Микены. Я иду сразиться с Ахиллом. И если погибну, то я прав как пророк, а если одолею в этом поединке – прав как последователь Первого Закона. И пусть мой Отец взвесит наши души. 
АРИАДНА. Он сошёл с ума!
ПОЛИИД. Едва ли.
ТЕЛЕФ. Что же делать? Его не остановить.
АРИАДНА. Не остановить, это критская порода. Дядя, я пойду с тобою.
САРПЕДОН. Нет. У тебя Милет. У тебя дети. У тебя страна и её Законы. Ты не имеешь права уйти от них. Это твоё бремя.
ТЕЛЕФ. Ну так возьми с собою хоть Полиида, вдруг тебя ранят, или ты заболеешь?
АРИАДНА. Он никогда не болел, и если его ранят, то смертельно.
ТЕЛЕФ. Да, Ахилл после меня упражнялся десять лет.
САРПЕДОН. Я готов взять Полиида, если он сам захочет пойти со мною. Пойдёшь, Полиид? Или это не твоё дело?
ПОЛИИД. Теперь это моё дело, высокородный Сарпедон. Я выйду вслед за тобой.
САРПЕДОН. Прощайте, дети мои, и несите свою ношу, пока хватает сил!
АРИАДНА. Ты вернёшься!
САРПЕДОН. Может быть.
АРИАДНА. Я провожу тебя до колесницы.

(САРПЕДОН и АРИАДНА выходят)

ТЕЛЕФ. Я не могу! Зачем ты послушал меня, Полиид! Мне не нужно это Ликийское царство, я не хочу быть убийцей Сарпедона! Верни его, забудь мои мечты об этой проклятой ликийской короне для моего сына!
ПОЛИИД. Я и не вспоминал твоих слов, царь Телеф. Я говорил свои. Не знаю, вернётся ли Сарпедон, – может статься, и вернётся; не разочаровывайся ни при каком варианте. Я – вернусь. А то поезжай к Милету, государь; твоей ноге полезны Бранхидские воды.
ТЕЛЕФ. Но!
ПОЛИИД. Успокойся. Иначе ты не снесёшь своей ноши. До свидания, царь Телеф.

(Уходит)

 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ПРОРОКИ

 

Действующие лица:
САРПЕДОН, царь Ликийский
ПОЛИИД, его спутник, врач
КАССАНДРА, троянская царевна, пророчица
ЭНЕЙ, троянский офицер

Действие происходит в Трое, в царском дворце, на десятый год войны

(КАССАНДРА, малозаметная, сидит в тёмном углу. Входят САРПЕДОН и ПОЛИИД)

САРПЕДОН. Ну вот, Полиид, мы и добрались до Трои, и даже вошли в неё. Осталось совсем немного.
ПОЛИИД. Это тебе немного, а мне ещё обратно идти. И за то спасибо богам, что нас не схватили греческие часовые, пока мы шли мимо шатров союзников. 
САРПЕДОН. Не им с нами справиться. Жаль только, что я не видел Ахилла. Агамемнона и этого, с Итаки, видел, а Ахилла – нет.
ПОЛИИД. Может быть, оно и к лучшему.
САРПЕДОН. Пожалуй. Мне всё-таки нужно побывать и в трое. Посмотреть на неё.
ПОЛИИД. Ну, посмотреть можно было и издалека.
САРПЕДОН. Не на Трою. На Елену.
ПОЛИИД. Сарпедон, я думаю, что этого не нужно. Что нам до Елены? Ты пришёл сюда ради Ахилла, и этого вполне достаточно.
САРПЕДОН. Она – моя сестра. Больше в мире не осталось детей Зевса.
КАССАНДРА (из угла). Ты не увидишь её, Сарпедон. И это – счастье твоё, потому что Елена – страшнее Ахилла. Страшнее всего, даже этой войны.
САРПЕДОН. Вам – конечно, вы – люди.
КАССАНДРА. А ты – не человек?
САРПЕДОН. Я – её брат, сын Зевса.
КАССАНДРА. И не человек? Мало ли кто чей сын, важно, кто ты сам.
ПОЛИИД. Это ваш новый союзник, троянка, Сарпедон Ликийский, брат Миноса Великого, законодатель.
КАССАНДРА. Зачем он пришёл сюда? На войне нет законов. Да и вообще – есть ли?
САРПЕДОН. Кто ты?
КАССАНДРА. Дочь царя Трои Приама, Кассандра.
САРПЕДОН. Я что-то слышал о тебе. Пророчица? Или лжепророчица? Не помню.
ПОЛИИД. Высокородный Сарпедон, мне кажется, тебе не подобает разговаривать с этой женщиной. Что с того, что она царевна? Ты пришёл сюда не как царь, а как сын Зевса. Ты должен говорить с равными.
САРПЕДОН. Пожалуй. Кассандра, есть у вас в городе дети богов? Кроме Елены.
КАССАНДРА. Не знаю, как Елена, а так есть полковник Эней, сын Афродиты. Неглупый человек, хороший воин, у него большое будущее.
ПОЛИИД. Позови его, царевна. Высокородный Сарпедон будет говорить только с детьми олимпийцев.
КАССАНДРА. Я позову. Он прав, твой Сарпедон: с остальными здесь говорить не стоит, даже с царём Приамом. Они все мертвы.
ПОЛИИД. У вас мор?
КАССАНДРА. Нет, но мы обречены.
ПОЛИИД. Город хорошо укреплён.
САРПЕДОН. Оставь её, Полиид, не спорь. Она же пророчица или там лжепророчица, а значит, ей надо что-то предсказывать. Предсказать, что человек умрёт, всегда вернее, чем что он выживет.

(КАССАНДРА уходит)

Впрочем, стены Трои действительно надёжны, да ли люди, верно, неплохи – десять лет они держатся против ахейцев. А ведь у тех – Ахилл. Впрочем, у этих – Елена…
ПОЛИИД. Сарпедон, не думай о Елене. Ты же знаешь, на самом деле война идёт не из-за неё. И ты пришёл сюда – не из-за неё. Ради Елены дерутся, может быть, Менелай и Парис, но Ахилл и Сарпедон пришли сюда не за этим.
САРПЕДОН. Она – моя сестра. А я за всю жизнь не видел ни одной из своих сестёр. И из братьев – только Миноса и Радаманфа, даже с Гераклом или какими-нибудь Диоскурами не встретился. Мне необходимо увидеть её, Полиид.
ПОЛИИД. Ты имеешь в виду – увидеть в ней себя? Какого-нибудь себя, как видел когда-то себя в Миносе и Радаманфе? А нужно ли это, Сарпедон? Вдруг эта Кассандра права – насчёт страха?
САРПЕДОН. Я не верю Кассандре. Не бойся, Полиид, я не передумаю. Елена не помешает мне сразиться с Ахиллом.

(Входят ЭНЕЙ и КАССАНДРА)

ЭНЕЙ. Приветствую тебя, Сарпедон, сын Зевса, царь Ликийский! С чем пожаловал в Трою? И как прошёл сюда?
САРПЕДОН. Так ты и есть сын Афродиты?
ЭНЕЙ. Да, я Эней, сын Афродиты и гражданин Трои.
ПОЛИИД. Похоже, что последнее для него важнее.
САРПЕДОН. Такие теперь пошли люди, Полиид. Может статься, что на десятый год войны для них и в Ахилле важно только то, что он – грек. Благодарю тебя, Эней, я дошёл благополучно, мимо греческого лагеря и через Скейские ворота, если это имеет значение.
ЭНЕЙ. Теба пропустили часовые?
САРПЕДОН. Попробовали бы не пропустить!
ЭНЕЙ. Это очень хорошо, что ты не перебил их, Сарпедон Ликийский. Дело в том, что, слава богам, война кончается, и главное теперь – не помешать этому. Мирная партия берёт верх в Трое, а у данайцев отказался сражаться их главный герой, Ахилл.
КАССАНДРА. Это не поможет Трое.
ЭНЕЙ. Не слушай царевны, Сарпедон, она… понимаешь, Кассандра убеждена, что обладает пророческим даром, и поэтому время от времени говорит, что Троя погибнет. Но она – не пророк, она оскорбила когда-то Аполлона, и он отнял у неё этот дар… и разум.
ПОЛИИД. Я не уверен в этом. Аполлон умеет мстить более жестоко.
САРПЕДОН. Так что же с Ахиллом и вообще с вашей войною?
ЭНЕЙ. Война утомила обе стороны, царь. Здравомыслящие элементы в обоих лагерях уже поняли, что если она затянется ещё хотя бы ненадолго, то будет окончательно подорвана не только экономика Троады – она подорвана и так – но и Греции, оставшейся без надзора. По данным наших агентов, повсюду вспыхивают мятежи – в Фессалии, на Крите, даже в Микенах готовят переворот.
САРПЕДОН. На Крите?
ЭНЕЙ. Да, Сарпедон, там недовольны заочными указаниями царя Идоменея, который пытается управлять своей страною из-под Трои, как все эти союзники. Утверждают даже, что он незаконно занял престол, появляются какие-то тёмные личности, выдающие себя за сыновей царя Главка…
САРПЕДОН. Я говорил, Полиид, что Крит обречён. Бедная страна! Когда я жил там, при Миносе, такого невозможно было бы представить.
ПОЛИИД. Что делать, Сарпедон. Или ты хочешь вернуться туда?
САРПЕДОН. Нет, теперь это бессмысленно. Я слушаю тебя, Эней.
ЭНЕЙ. Наша партия – мы называем себя «Спасителями Дарданова Града»…
КАССАНДРА. А их противники – просто пораженцами.
ЭНЕЙ (игнорируя её замечание) …предлагает заключить мир, и скрепить его, выдав за Ахилла нашу царевну Поликсену. До сих пор мы наталкивались на упорное противодействие сил милитаризма и в Трое, и у греков, но теперь, когда между Ахиллом и Агамемноном, их героем и вождём, вспыхнули разногласия, появилась надежда на благополучный взаимовыгодный исход.
САРПЕДОН. Так ты говоришь, ты – сын Афродиты?
ЭНЕЙ. Да, а что?
САРПЕДОН. Нет, ничего, так. А как насчёт моей Сестры, что будет с нею согласно вашему плану, Спасители или как там?
ЭНЕЙ. К сожалению, это самое слабое место в нашей программе. Ещё три года назад мы предложили: заключить мир, а Елена пусть возвращается к Менелаю или остаётся с Парисом, как захочет, – не нам диктовать ей решение. Она дочь Зевса.
САРПЕДОН. Вы не так глупы, Спасители Дардана.
ЭНЕЙ. Тогда этому воспротивились греки; Агамемнон заупрямился, для него было делом чести вернуть жену своему брату, а в её решении от так же не был уверен, как и все остальные.
ПОЛИИД. А как относится к этому плану Парис?
ЭНЕЙ. Парис… заставить Париса сделать что-нибудь нетрудно. Моя мать покровительствует ему, но он уже жалеет о том выборе, который сделал когда-то с яблоком там, на Иде.
САРПЕДОН. Ты почтительный сын, Эней.
ЭНЕЙ. Нет, дело не в этом. Выбор был сделан, разумеется, правильно; не нужно было только судье принимать награды за него. Так считаю я сам; другие члены партии сомневаются и в правильности самого выбора, но не им судить богов.
САРПЕДОН. А что говорит Елена?
ЭНЕЙ. Елена… она ничего не говорит. В этом-то вся беда, царь Сарпедон, весь ужас нашего положения. Кроме Париса, ни один троянец никогда не видел Елены. Она прибыла к нам тогда, двенадцать лет назад, под покрывалом, и с тех пор не выходит из своего терема. И к себе никого не пускает, даже Приама и Гекубу. Даже Парис страшится войти туда уже много лет. Какая она, что с нею, жива ли она вообще, есть ли она вообще – никто не знает. Собственно говоря, война идёт за призрак. И это – главная опасность для миролюбивых сил в Трое и в армии Агамемнона, потому что договориться с человеком – возможно, но договориться с призраком…
САРПЕДОН. Тёмное дело, Эней. Сам-то ты как думаешь?
ЭНЕЙ. Сам я думаю, Сарпедон, царь Ликийский, что твоя сестра уже много лет назад умерла.
САРПЕДОН. Как?
ЭНЕЙ. А почему бы и нет? Дети богов тоже в подавляющем большинстве своём смертны. Она умерла, но доказать это невозможно, и проверить никто не решается. И война продолжается.
ПОЛИИД. Ну, воюют-то всё же не за Елену, полковник. Ты умный человек и понимаешь, что дело – в оловянных рудниках и Босфоре…
САРПЕДОН. Молчи!
ЭНЕЙ. Раньше я тоже так думал, чужестранец. Но после двенадцати лет в одном городе с Еленой, живой или мёртвой, – усомнился. Я твёрд только в одном: войну необходимо прекратить. Через год будет уже поздно.
САРПЕДОН. А что говорят ваши пророки? Что с Еленой?
ЭНЕЙ. Гелен отвечает, что она настолько велика, что он не может ничего предсказать. Он видит только судьбы детей человеческих, да и то не всегда.
КАССАНДРА. И неверно.
ПОЛИИД. А что скажешь о Елене ты, Кассандра?
ЭНЕЙ. Не всё ли равно, что она скажет? Сем известно её безумие, хотя, следует признать, если бы хоть Кассандра подтвердила, что Елены больше нет, это бы весьма укрепило позиции нашей партии и, быть может, помогло бы сделать решающий шаг в деле заключения мира.
КАССАНДРА. Не помогло бы, Эней. Троя обречена.
САРПЕДОН. А Елена? Ты что-нибудь знаешь о ней? Хотя бы ты?
КАССАНДРА. Нет, Сарпедон, сын Зевса, я не знаю о Елене ничего. Не потому, что она дочерь божия – твою судьбу, например, мне видно очень хорошо. Нет. Просто Елена – это больше, чем дочь Зевса. Так же, как Ахилл – больше, чем сын Фетиды Морской Девы. Я могу что-то предвидеть об их судьбах, но, в сущности, вижу только судьбы тех, кто их окружает. Вижу пылающую Трою. Вижу кровь на ступенях Микенского дворца. Вижу трупы, трупы, трупы, троянские, греческие… но троянских гораздо больше. Гектор. Приам. Сарпедон Ликийский.
ЭНЕЙ. Замолчи, сумасшедшая! Ступай к себе и не компрометируй родной город в глазах союзника! Ты всё лжёшь. Мы заключим мир и спасём Трою.
КАССАНДРА. Нет. Но ты, Эней, не бойся, ты выживешь.
ЭНЕЙ. Не думаю. Дело мира требует жертв, и я готов стать одной из них. Но дело не во мне. Уходи!
КАССАНДРА. Не приказывай мне, солдат, не твоё дело командовать Кассандрой. Даже сам бог Аполлон не смог меня приневолить, куда уж тебе! Я останусь здесь.
ЭНЕЙ. Царь, не обращай на неё внимания. Её предсказания гроша ломаного не стоят. Она – не пророчица, а сумасшедшая, и если что-то и совпадает с её так называемыми «прорицаниями», то это только дело случая. Таким пророком могу быть и я.
САРПЕДОН. Я сам был когда-то пророком. Впрочем, сейчас это не важно. Отведи меня к моей сестре Елене, Эней, сын Афродиты.
ЭНЕЙ. К Елене? Я не могу.
САРПЕДОН. Я должен её видеть. Я должен войти к ней.
ЭНЕЙ. Не могу. Я не боюсь ни ран, ни смерти, ни предательства – но её я боюсь. Не ходи туда, царь.
ПОЛИИД. Правда, высокородный Сарпедон, не надо.
САРПЕДОН. Надо. Нет, я понимаю – тебе, Эней, и тебе, Полиид, это и впрямь не под силу. Я пройду сам. Где её терем?
ЭНЕЙ. Ты заблудишься в городе, Сарпедон. Я провожу тебя, но если ты захочешь войти, то войдёшь один.
САРПЕДОН. Хорошо.
ПОЛИИД. Остановись, Сарпедон. Мы не затем пришли сюда. Ты пришёл не к Елене, а к Ахиллу.
ЭНЕЙ. Что вы имеете в виду? В самом деле, царь, каковы причины, приведшие тебя в Трою? Только Елена?
КАССАНДРА. Это достаточно большая причина, Эней. Она привела сюда уже немало народу.
САРПЕДОН. Да, но дело не только в Елене. Я пришёл сразиться с Ахиллом.
ЭНЕЙ. С Ахиллом?
САРПЕДОН. Да. Я не собираюсь объяснять тебе, зачем.
ЭНЕЙ. Послушай, царь, ты опоздал. Ты пришёл в самую неподходящую минуту. Появись ты семь, пять лет назад, год назад, несколько месяцев! Но сейчас… Сейчас Ахилл не поладил с Агамемноном и отказался сражаться. И слава богам.
САРПЕДОН. Мне он не откажет.
КАССАНДРА. Откажет, Сарпедон. Ты – не около него.
ЭНЕЙ. Послушай, царь Сарпедон. Конечно, Кассандра не права, и ты, сын Зевса, достоин стоять наравне с Ахиллом и рядом с ним. Но в случае, если Ахилл примет твой вызов, один из вас погибнет, а гибель такого героя всколыхнёт оба стана, и все старания нас, сторонников мира, пойдут прахом… по крайней мере, на некоторое время. Ты силён, ты сын Зевса, но если ты убьёшь Ахилла – а я верю в это, верю в тебя, – греки поймут, что их дело на грани гибели. Может быть, они сразу пойдут на мировую, – это было бы счастьем, это удовлетворило бы всех, даже Гектора, который готов погубить хоть тысячу человек за одну пядь троянской земли, даже Приама, который стоит за престиж Илиона, а кроме того, сумеет на переговорах оставить за собой и олово, и пролив. Даже Парис, я полагаю, согласится вернуть Елену. Это греки хотят её взять, они забыли, что это значит – жить рядом с Еленой, почти все забыли… кроме Менелая, который, кстати, самый горячий сторонник мира в ахейском стане. И Елена сама решит, куда идти. Может быть, вообще куда-нибудь в Египет, этого не вычислить.
КАССАНДРА. И не предсказать.
ЭНЕЙ. Но всё это – только один вариант. Возможен и другой: после гибели Ахилла греки рассвирепеют, обезумеют, Агамемнон решит, что ему нечего терять или что он должен доказать, будто он может обойтись без Ахилла, – сейчас у него, по нашим данным, именно такое настроение, – и бросит все силы на решающий штурм. И тогда, даже если Троя устоит, – а в таком случае она может не устоять, – будет пролито слишком много крови, погибнет слишком много троянцев – и греков, конечно, тоже. Нет, Троя выдержит, раз Гектор и Сарпедон будут защищать её, – но слишком дорогой ценою.
КАССАНДРА. Как просто ты хочешь откупиться, Эней, как ты самоуверен. И Гектор, и Сарпедон, и Троя – всем один путь…
САРПЕДОН. Я понимаю, Эней, что ты стоишь перед сложным выбором. Ты думаешь, что здесь всё решит случай – отчаются греки или разъярятся. Но выбора у тебя нет – ты напрасно рассчитывал свои варианты. Я пророк, вернее, я был пророком, пока не отдал себя целиком другому делу, и я сам предрёк: Сарпедон, сын Зевса, падёт на величайшей войне от величайшего героя. Ахилл убьёт мен.
КАССАНДРА. Нет, Сарпедон. Ты ошибся.
САРПЕДОН. Я не мог ошибиться. Тогда – ещё не мог. Ладно, Эней, веди меня к Елене. Веди, это выгодно и тебе, и твоей партии – это единственное, что может изменить моё решение.
ПОЛИИД. Не ходи, Сарпедон. Она – не Ахилл.
САРПЕДОН. Она – моя сестра. Идём, Эней.

(САРПЕДОН и ЭНЕЙ выходят)

КАССАНДРА. Бедный, глупый сын Зевса. Зачем он ищет гибели? Зачем ты привёл его сюда, Полиид?
ПОЛИИД. Ты знаешь моё имя?
КАССАНДРА. Я многое знаю. Просто мне не верят.
ПОЛИИД. Нет, я тебе – верю. Я привёл его сюда потому, Кассандра, что он должен погибнуть по-настоящему после того, как прожил столько лет вроде какого-нибудь Ликомеда, только покрупнее. А он не Ликомед, он сын Зевса и брат Миноса. Он должен умереть, как герой, Кассандра, и он хочет этого. Слишком долго Сарпедон был законодателем и законохранителем; слишком долго он нёс это бремя. Я люблю его. Мне жаль его, этого сильного человека, последнего сына Зевса на нашей земле. И я знаю, что если бы он не пришёл сюда, не погиб, как герой, от руки Ахилла, и прожил бы ещё десять, двадцать, не знаю сколько лет – в их семье все крепкие и долговечные, как скалы, – эти десять, двадцать или сорок лет были бы для него мукой и казнью. А он не заслужил этого. Он хороший человек, Кассандра. Может быть, я его убиваю, но это убийство из милосердия.
КАССАНДРА. Жаль, что у меня не было и не будет своего Полиида. Впрочем, я – не скала. Так, шелестящее дерево. И шелеста никто не слушает.
ПОЛИИД. Он пришёл, чтобы сбылось пророчество, которое он произнёс, покидая Родину, – что Сарпедон погибнет от Ахилла на Троянской войне. Если он держался все эти годы, пока занимался своим Законом, то только памятью о том, что когда-то был пророком. Если он страдал – то потому, что перестал им быть, пожертвовав свой дар Закону. Это его боль и гордость, Кассандра. Ты – пророчица, ты поймёшь. Он – уже не пророк.
КАССАНДРА. Он слишком давно не пророк, Полиид. Он никогда не был пророком, а если был, то Закон, эта страшная и иногда полезная громада, задавил его дар ещё там, на Крите. И последнее прорицание, которое так дорого ему, – полуправда. Он погибнет на Троянской войне, но не от руки Ахилла. Я знаю это. Его убьёт Патрокл, Ахилловым копьём, в Ахилловом доспехе, но – всего лишь Патрокл. Впрочем, ты же тоже не веришь мне, как все они!
ПОЛИИД. Нет, Кассандра, верю, хотя дорого дал бы, чтоб не поверить. Впрочем, это не важно. Ты говоришь, он будет в доспехе Ахилла? Значит, Сарпедон не узнает его. Значит, он всё равно умрёт как бы от руки Ахилла. 
КАССАНДРА. Да. Если не будет знать, что это не Ахилл.
ПОЛИИД. А кто-нибудь ещё знает, что на него выйдет Патрокл в чужих латах?
КАССАНДРА. Я знаю. И он будет знать.
ПОЛИИД. Не говори ему, Кассандра. Не говори. Пожалей его.
КАССАНДРА. Нет, добрый Полиид, скажу. Я – не из тех, кто жалеет. Меня не жалел никто. Над моим проклятым даром смеялись, мне не верили и не поверят. Так поему же я, настоящая пророчица, должна жалеть его? Его, которому верили бы – он не проклят, он не отказывал богу – но твой Сарпедон отдал Закону, отдал порядку то, что выше любого закона и порядка! Нет, я не пожалею его.
ПОЛИИД. Он сам выбрал себе бремя, Кассандра, он нёс его честно и заслужил хорошей смерти после тяжёлой жизни. Хотя я предпочёл бы для себя обратного.
КАССАНДРА. Заслужил? Он умрёт, думая, что его убил Ахилл, он прожил жизнь, уверенный, что его убьёт величайший, последний герой, – а меня прикончат, как овцу на бойне, топором, в Микенах, за то, что моё бремя, моё дело оказалось никому не нужным, – я всю жизнь, с того самого дня, когда он, солнечный брат твоего Сарпедона, ушёл в гневе, каждый час хоть на мгновение видела этот топор, эти скользкие от крови ступени в Микенском дворце, эту женщину, сестру той, единственной, которую я не видела и никогда не увижу!.. Нет, Полиид, я имею право на безжалостность.
ПОЛИИД. Что ж, Кассандра, пусть будет так. Отведи душу. Ведь он всё равно не поверит тебе, Сарпедон, сын Зевса, бывший пророк, бывший хранитель Закона, ныне – герой.
КАССАНДРА. Да.. да… не поверит… а может быть, я и не успею ему сказать… Но ты, ты-то мне веришь, Полиид?
ПОЛИИД. Верю. К сожалению.
КАССАНДРА. Да, к сожалению для тебя. Потому что я вижу тебя насквозь, Полиид, и теперь я буду говорить не о Сарпедоне, а о тебе. Ты ведь собираешься вернуться к царю Телефу, получить от него награду за то, что погубил Сарпедона, – из лучших побуждений, конечно, но всё-таки Телефу это на руку, и его сынок с Ариадниной дочкой, думаешь ты, создадут великую державу, которая переживёт и Трою – недолго ждать! – и Микены, как пережили Троя и Микены Миносов Крит? А при Телефе и при будущем царе Еврипиле, сыне его, будет сидеть маленький советник по имени Полиид, всегда приглядывающий за наследниками престола, ничтожный лекарь Полиид, канцлер великой державы! Ведь этого ты ждёшь?
ПОЛИИД. Может быть. Почему бы и нет? Еврипил, конечно, не будет таким царём, как Минос или даже Фесей, – не то поколение, не те силы; но мне и не нужно великого царя, это слишком хлопотно. Мне нужен умный, спокойный повелитель и покровитель, умеющий слушать советы; он станет править страною, где законы уже установились, и эти законы не будут давить его, как Сарпедона. А если и будут, то до этого я не доживу.
КАССАНДРА. Нет, Полиид. Ты переживёшь своего Еврипила. Не пройдёт и года, как он, против воли отца, к горю Ариадны, вопреки рассудку придёт под Трою с жалкой горсткой пергамцев. И погибнет. От руки сына Ахилла.
ПОЛИИД. Ты лжёшь!
КАССАНДРА. Нет, Полиид, это ответ не для тебя. Так могут отмахнуться от Кассандры те, остальные, но не ты. Верить Кассандре – это тоже бремя, маленький Полиид. Твой умный, спокойный, благонамеренный наследник Пергамский придёт под Трою, сам не зная, почему, и никто не сможет объяснить этого, и выдумают самые нелепые слухи – но ты, Полиид, ты узнаешь, почему он придёт.
ПОЛИИД. Молчи, Кассандра! Я не хочу тебя слушать!
КАССАНДРА. Он придёт, Полиид, потому что всегда, с самого детства восхищался самым сильным, самым большим человеком в поле своего зрения – царём Сарпедоном, сыном Зевса. И когда Сарпедон погибнет, этот паренёк захочет погибнуть, как он. И это ему удастся. А Телеф и Ариадна с Милетом – что ж, они доживут до старости и умрут, ещё не зная, что не пройдёт и трёх лет, как на Карию, Ликию и Пергам, на три маленьких царства, так и не ставших одним великим, нахлынут варвары с Востока, и царств этих не будет больше, и не останется никого из их рода, и даже внуки их не увидят, как Пергам и Милет, особенно Милет, снова отряхнутся и встанут на ноги, и ионический стиль, который выдумал этот жалкий царёк, завоюет мир, но сами они – Ариадна, и Телеф, и даже Сарпедон, – будут уже только мифом. А может быть, просто сказкой.
ПОЛИИД. Что ж, Кассандра, что будет, то будет. Я-то этого тоже уже не увижу. Мне за шестьдесят и осталось немного. Спасибо за твой рассказ, но меня не тревожит, что там случится после моей смерти – и смерти Сарпедона. Мне даже неинтересно, попаду ли я в миф или хотя бы в сказку. Я – маленький человек, Кассандра, и слава богу! Потому что именно маленький человек имеет право сказать: «После нас хоть потоп». Наше бремя – на одно поколение: Девкалиона из меня не выйдет, и я очень этому рад.
КАССАНДРА. Ты счастливый человек, Полиид.
ПОЛИИД. Может быть, хотя я никогда об этом не задумывался. Как понимать счастье?
КАССАНДРА. Ты шарлатан, а не пророк. Это уже немало. Я завидую тебе.
ПОЛИИД. И ещё я настоящий врач, а не шарлатан, это тоже неплохо – для покоя душевного. Для совести. Ведь то, что тебе никто не верит, – не только потому больно тебе, что оскорбительно как для пророчицы. Больно и потому, что ты ведь желала им добра, предостерегала – и была бессильна. Ты не виновата, Кассандра, но совесть капризна, и она грызла тебя за это. И тогда ты убила её – потому что это было страшнее любого оскорбления, любой обиды. Страшно, как Елена.
КАССАНДРА. А ведь ты не шарлатан, Полиид…
ПОЛИИД. Только не говори, что я пророк, – тут я тебе не поверю, потому что это не так. Я просто человек, слишком слабый для того, чтобы принять на себя любой закон – Миносов или Ахиллов, я брожу по свету и помогаю людям столковаться. Иногда приходится и надувать их, но им это только на пользу.
КАССАНДРА. Ну, и ты в убытке не остаёшься.
ПОЛИИД. Конечно. Я же не герой и не пророк.

(Входит ЭНЕЙ)

КАССАНДРА. Ну как, проводил?
ЭНЕЙ. Давно. Уже и в Генштабе успел побывать.
ПОЛИИД. А где царь Сарпедон?
КАССАНДРА. Правда, где он? Мне нужно ему кое-что сказать.
ЭНЕЙ. Придётся подождать. Он сейчас бьёт греков. Я довёл его до терема, он отворил дверь и вошёл – к ней. Недолго пробыл, вернулся и направился к воротам.
ПОЛИИД. А каким он вышел?
ЭНЕЙ. Не знаю. Я не смог смотреть. Но ещё раз почувствовал: не случайно Менелай в своём стане поддерживает нас.
ПОЛИИД. У него я никогда не гостил. Я не Парис. Впрочем, говорят, этот спартанец – честный человек…
ЭНЕЙ. Что правда, то правда. Если бы не он… Это ведь и его рук или там языка дело, что Ахилл отказался сражаться. А если тот ещё хоть неделю просидит в своём шатре, то, хотя мы, конечно, и не разобьём греков, как считает Геткро, зато, по крайней мере, заставим Агамемнона пойти на мировую с нами. Ох, какого труда мне стоило сейчас уговорить Гектора не лезть немедленно в битву! Ведь, по чести говоря, только он у нас – достойный соперник Ахилла; ну, кроме Сарпедона, конечно. А Ахилл в своём шатре нам нужнее, чем Ахилл на костре.
КАССАНДРА. Выйдет, выйдет Гектор против Ахилла, оба не усидят. Гектор – единственный в городе, кто тянет на настоящего героя… уже сейчас. Жалко, что это уже не поможет.
ЭНЕЙ. Не в том дело. Время героев-одиночек прошло – к сожалению. Эта война, увы, не поединок Менелая с Парисом.
ПОЛИИД. Тут не в героизме дело. Война же идёт не за… не только за Елену, но и за рудники и черноморский рынок. Цели другие – средства другие. Что делать.
ЭНЕЙ. Просто ты не прожил, Полиид, двадцати лет в одном городе с Еленой… или хотя бы с призраком Елены.
ПОЛИИД. Я не уверен, Эней, что каждый троянец – последний солдат на форте, последний обыватель на оборонных работах, последняя медсестра в лазарете – так уж всё время чувствуют Елену. А если они чувствуют, то это уже ваша вина, вина больших людей, что вы не умеете скрывать свои чувства от них.
ЭНЕЙ. И ты бы не смог.
ПОЛИИД. Не говори, Эней, – как-никак я порядочно прожил возле Миноса, а сейчас сопровождал Сарпедона – тоже сына Зевса. Ну, он, правда, не окутан туманом, как Елена, – а в тумане все вещи кажутся больше, – но Минос был никак не меньше её, и тоже – сплошная тайна. И ничего – жил рядом, лечил, учил.
ЭНЕЙ. Может быть, оттого, что на Крите был ты сам – чужой, а здесь она – чужая, заморская. Нет, если бы не Елена, всё кончилось бы быстрее, гораздо быстрее.
КАССАНДРА. Быстрее. Но так же – пожаром. Елена нашу Трою держит не меньше Гектора.
ЭНЕЙ. Да… Вот я, сын Афродиты, так что даже Сарпедон пожелал иметь дело со мною, а не с тем же Гектором или Приамом, – а что мне с того? Будь я царём, будь я царевичем, я бы сумел пораньше свернуть всё это дело. А так – что мне в моём роде? Что в нём Трое?
КАССАНДРА. Не спеши, Эней, твоё родство тебе ещё очень пригодится. Больше, чем царская кровь – мне или Гектору.
ЭНЕЙ. Всё-таки я не понимаю – почему мать не вмешается? Ведь она – не ратница, она любовью правит, её голубь, который и у меня в гербе, – птица мира… Зачем ей всё это?
ПОЛИИД. Не пытайся понять богов, Эней, – мы пока и людей-то не очень понимаем. А зачем копьё и латы Афине, богине работы и мудрости? В войне не больше мудрости, чем любви. 
ЭНЕЙ. Её сова всё-таки хищная птица.
ПОЛИИД. Не в гербах дело. Гербы – больше чтоб запутать, отвлечь от того, что за щитом. Слава богам, мне герба не положено, приходится самому себе быть гербом, это полезнее.
ЭНЕЙ. Слышите? Кричат. Сарпедон, видно, оттеснил их к самым кораблям. Может, уплывут?
ПОЛИИД. Ахилл не уплывёт. Ему этот поход увенчать нужно – хотя бы смертью. Как Сарпедону.
ЭНЕЙ. Нет, хорошо, что они не сойдутся в бою. Кто бы ни одолел – нам хуже.
КАССАНДРА. Нам – троянцам или нам – «Спасителям Дарданова града»?
ЭНЕЙ. Нам – смертным. Нам – людям Троянской войны с обеих сторон. Вот – снова ревут. Странный крик.
ПОЛИИД. Это боевой клич Сарпедона.
КАССАНДРА. И боевой клич Ахилла. Подымись на стену, Эней, взгляни, увидь то, что вижу я отсюда, своими глазами: трёхгривый шлем Ахилла над сечей, всесветный щит Ахилла среди боя, пелионское копьё Ахилла, нацеленное в Сарпедона. Удар!
ПОЛИИД. Господи…
КАССАНДРА. Ещё жив.
ЭНЕЙ. Это и впрямь клич Ахилла. Значит, он всё-таки вышел, – ох уж этот мне недотёпа Менелай! Значит, вызов Сарпедона принят, – а ведь только что, в штабе, наши агенты божились мне, что ничто, кроме смерти Патрокла, не заставит Ахилла покинуть шатёр.
ПОЛИИД. Я помню их обоих – там, на Скиросе. Вообще я думал, что Патрокл тоже отказался сражаться, вместе с Ахиллом.
ЭНЕЙ. Елена – больше Ахилла даже для него.
ПОЛИИД. Жаль, хотя мне не верится…
ЭНЕЙ. Жаль, да что делать. Значит, Сарпедон убил Патрокла.
КАССАНДРА. Да жив Патрокл, ещё как жив!
ЭНЕЙ (не слушая её). Что ж, раз Ахилл вышел в поле, там дорог каждый человек. Я иду туда – помочь, чем смогу, Сарпедону.
ПОЛИИД. Только не мешай поединку – ни тот, ни другой не простят.
КАССАНДРА. Спеши драться, миролюб!

(ЭНЕЙ уходит)

ПОЛИИД. За что ты с ним так?
КАССАНДРА. Я просто зла на него ещё больше, чем на других. Потому что именно он уцелеет, когда сгорит Троя, и уйдёт за море, и оснуёт новую державу, сильнее Крита, Трои и Микен вместе взятых, – он, Эней, победитель среди побеждённых, обречённый на величие среди обречённых на смерть!
ПОЛИИД. Это нелёгкий рок, Кассандра. И благодарение небу, если эта будущая держава пойдёт в него!
КАССАНДРА. Сгорит Троя, и Кассандра с рассечённым черепом скатится по мокрым и липким микенским ступеням, и тело Полиида сгниёт или обратится в пепел, а он, Эней, будет героем, а потом станет законодателем, а потом, очень нескоро, его потомок сделается богом… 
ПОЛИИД. Да, нам легче. Какие все разные эти потомки богов: миролюбивый Телеф, внук Зевса, так тяготился соседством Сарпедона, сына Зевса, что спровадил его на войну…
КАССАНДРА. Его накажут совесть и сын.
ПОЛИИД. А миролюбивый Эней, внук Зевса, мчится спасать этого Сарпедона, сына Зевса, и готов умереть за него.
КАССАНДРА. Поздно. Пять минут назад, когда Эней только вышел из ворот, Патрокл уже сразил твоего Сарпедона.
ПОЛИИД. Насмерть?
КАССАНДРА. Уже не встанет. Странно, я видела это как в тумане – так всегда бывает, когда боги лично вмешиваются в события. И если бы я не знала заранее… может быть, это и правда был сам Ахилл? Как ты думаешь? Ты, Полиид! Мне не видно!
ПОЛИИД. Не знаю, Кассандра, я не провидец; но если это был Ахилл – счастье для Сарпедона.
КАССАНДРА. Я не скажу ему, кто это был.
ПОЛИИД. Да как ты могла бы сказать – ты здесь, а он там?

(Шатаясь, входит Эней с телом Сарпедона)

ЭНЕЙ. Он ещё дышит, мы отбили его. Посмотри рану, Полиид, – ты ведь, кажется, лекарь?
ПОЛИИД (смотрит). Лекарь. Сейчас я жалею об этом. Сейчас я в положении Кассандры – вижу, а помочь не могу.
САРПЕДОН (с трудом). Не надо помогать, Полиид. Это – насмерть, я знаю. Такое копьё несёт верную смерть, если метят в Сарпедона, а не в телефов.
ПОЛИИД. Я перевяжу тебя. Ты сможешь протянуть до вечера. Я дам тебе макового настоя, против боли.
САРПЕДОН. Нет, Полиид. Не стоит и не подобает. Оттягивают смерть те, по Первому Закону – им она помеха. Мне – нет, я хочу умереть по Второму.
ПОЛИИД. Зря я рассказал тебе всё это.
САРПЕДОН. Нет, не зря. Не объясни мне ты, я бы ведь всё равно пошёл, вслепую. Но тогда я умер бы, ненавидя вас с Телефом, а так – я никого не ненавижу и не виню.
ПОЛИИД. Так ты знал?
САРПЕДОН. Конечно. Это-то я угадал, тут не нужно быть пророком. Что ж, Телеф неплохой царь, пусть хранит мою страну и мой Закон. Но довольно, я не хочу больше говорить о них, некогда. Жаль только Ариадну.
ПОЛИИД. Всё будет хорошо, Сарпедон. Ариадна – умная женщина…
САРПЕДОН. Да. И ещё жаль, что я больше ничего не смогу сделать для него…
ПОЛИИД. Кого?
САРПЕДОН. Пусть они отойдут.
ЭНЕЙ. Идём, Кассандра, не будем мешать им. Это умирает человек больше нас всех.

(ЭНЕЙ и КАССАНДРА отходят в сторону)

САРПЕДОН. Жаль, что я теперь ничем не сумею помочь Милету… Благодарение Отцу моему, что мы с мальчиком так и не увиделись после Крита. Передай ему мой меч… Хотя нет, он не поднимет его. Передай моё благословение…
ПОЛИИД. Передам. Может быть, его он поднимет.
САРПЕДОН. Я хочу сказать тебе, Полиид, – я тогда ошибся.
ПОЛИИД. Когда?
САРПЕДОН. Уходя с Крита. Когда пророчил. Меня убил не Ахилл.
ПОЛИИД. Откуда ты… Почему ты так решил?
САРПЕДОН. Я узнал бы Ахилла. И потом, кто-то из греков крикнул моему поединщику: «Давай, Патрокл!» Ты не знаешь, кто это такой? 
ПОЛИИД. Знаю. Это тот, второй мальчик, который принёс клятву на Скиросе со своим другом.
САРПЕДОН. А! Значит, я всё-таки был прав. Они с Ахиллом – одно, и вместе они – больше, чем Ахилл, будь он одинок… как я. Ему повезло с его Милетом.
ПОЛИИД. Это опасное везение, Сарпедон. Один из них не сможет и года прожить без другого… пережить другого.
САРПЕДОН. Это – счастье.
ПОЛИИД. Только, боюсь, не для Трои.
САРПЕДОН. Они хорошо дерутся, эти троянские ребята. Меня затоптали бы там, если б не Эней и Гектор. Где они?
ПОЛИИД. Эней здесь.
САРПЕДОН. Эней! Спасибо тебе, но возвращайся на поле, иначе твоему городу не устоять сегодня. Прощай! Удачи тебе…
ЭНЕЙ. Прощай, Сарпедон, сын Зевса. Я дам конвой – отвезти тебя, похоронить на родине.
САРПЕДОН. До родины – далеко и не нужно. Отвезите в Ликию…
ЭНЕЙ. Хорошо. Прощай, я пойду к своим! (Уходит)
ПОЛИИД (шёпотом). Ты был в тереме Елены, Сарпедон?
САРПЕДОН. Да.
ПОЛИИД. Что там? Какая она? Есть ли она? Ты один это знаешь – не Парис и не Менелай, только ты.
САРПЕДОН. Знаю. Но этого я не скажу тебе, Полиид. Это умрёт со мною. Ты не должен знать, что такое Елена.
ПОЛИИД. Наверное, ты прав. Мне бы этого не понять и не снести. Я слишком маленький человек.
САРПЕДОН. Но я должен сказать тебе другое. Знаешь, я понял ещё одну вещь, Полиид, последнюю: на свете есть не два, а три Закона… Закон Миноса. И Закон Ахилла. И ещё – Закон Полиида. Прощай. Неси свою ношу – ту, что не тянет плеч.
ПОЛИИД. Сарпедон. Сарпедон, последний сын Зевса. Прости.
САРПЕДОН. Спасибо тебе…

(ПОЛИИД слушает его сердце)

ПОЛИИД. Умер. Всё. Ты здесь, Кассандра? Передай там, чтобы несли следующих раненых.
КАССАНДРА. А как же царь Телеф?
ПОЛИИД. Здесь я нужней. И мне здесь нужней.
КАССАНДРА. Вот как? А что ты будешь делать, когда сюда ворвутся ахейцы?
ПОЛИИД. Так что у них, раненых не будет, что ли?
КАССАНДРА (задумчиво). А ведь ты не погибнешь, Полиид…
ПОЛИИД. Зачем мне погибать? Мне работать надо.