ПРЕМУДРАЯ ДЕВА ФЕВРОНИЯ

 

Монастырь Успения Пресвятой Богородицы

Инокине Евфросинии

 

Жена моя в миру, Феврония, и сестра во Христе, Евфросиния!

Уходя в монастыри, принимая постриг, условились мы не писать друг другу, кроме как перед последним часом, дабы, живши вместе, и упокоиться купно. Малым нарушаю я уговор: смерть моя близка, недуг старости, который даже ты не сможешь исцелить, влечёт меня ко гробу. Мирно приял бы я кончину, зная, что после праведной жизни и праведной смерти вниду в Вертоград Господень об руку с тобою; муки телесные и утомление души ничто для нас, переживших гонение и недуг, видавших, как город наш, наш Муром пылал в огне татарских пламенных стрел – всё это помню я, но иное, иное стёрлось из памяти моей. И забвение это страшнее тягчайших воспоминаний. Ты одна можешь ответить мне, Евфросиния – прочие не знают, умолчат либо солгут. Ответь, подруга моя, сестра моя, разреши от этого бремени до конца – начало же ты положила, представ передо мною впервые.

Тридцать лет прожили мы вместе в ладу и согласии, чего не видели, о чём не переговорили – и вот ныне я исповедуюсь не настоятелю, но тебе, премудрая дева Феврония, ибо знаю, что ты – святая и тебе ведомо то, что никому не ведомо. Поведаю же я о том, что пережил до встречи с тобою, о том, что свело нас, – а на радость свело нас горе. Может быть, и это ведомо тебе, – но тем легче найдёшь ты, что вправе открыть, а что утаить. Тайна – тяжелейшее бремя, и я стар для него, моя мудрая и добрая!

Нас было двое сыновей у отца: старший, князь Павел Муромский, и я, Пётр. Я любил брата, как никого кроме тебя и Господа нашего. Он был силён, смел и прям, и не было у него думы невоплощённой. Павел ещё при жизни отца обвенчался с Еленою, рязанской княжной; ты должна помнить её. Высокая и статная, с волосами цвета меди и зелёными длинными глазами, до самой смерти она оставалась такой же, какой я впервые увидел её. Брат любил её за красоту и за ум; пока он сидел в Муроме, трудно было бы ответить, кто из них более князь. Я боялся Елены, хотя и была она со мною всегда ласкова и благосклонна; но недобрый огонь чудился мне в этих странных очах, и ещё страшнее казались мне они, когда говорила она со мною как с другом, чем потом, когда стала она для нас с тобою противницею. Я не знаю, кем была эта женщина, но тебе, верно, это ведомо.

Детей у них с братом не было; Павел стал хмур и невесел, гнал ходоков, кричал на бояр, а более всего суров был со мною.  Может статься, я был и не прав, но мне казалось, будто тревожился он, не полюбился ли я его супруге, – я же лишь боялся её, ибо чувствовал Еленину странную силу, которую лишь ты смогла одолеть.

Но однажды Павел призвал меня к себе, усадил и молвил:

– Прости меня, Пётр, были у меня дурные помыслы на тебя – более их нет. Я давно уж видел, что жена изменяет мне, но с кем, как, когда – это было сокрыто, и никаких следов не находил я. Но вчера Елена поведала мне истину – каждый раз, как уезжаю я собирать полюдье или на охоту, змий огненный, приняв мой облик, является к ней и вершит блуд. Сначала принимала она змия за меня, а распознав его породу, осталась бессильна. Я собрался убить его на месте, но Елена открыла, что змий признался ей: смерть ему может прийти лишь от Петрова плеча и Агрикова меча. Не как князь и господин, но как брат и друг прошу, тебя – добудь тот меч и срази гада!

Веря и не веря, слушал я Павла; но вскоре и в самом деле в алтаря Воздвиженской церкви обрёл я чудный меч – тот, что носил у бедра до самого пострига. И вот однажды, когда брат охотился в диких лесах, Елена известила меня, что в этот день змий прилетит к ней. Помолившись и опоясавшись Агриковым мечом, вошёл я в её светлицу. Елена сидела на крытой шкурами лавке близ человека, ничем не отличающегося с виду от брата. Он поднял на меня глаза, увидел обнажённый меч и, нахмурясь, грозно промолвил:

­– Пётр, как посмел ты войти сюда с оружьем – ко мне, к жене моей?

– Не обманешь, змий! – воскликнул я, но меч дрожал в моей деснице, и солнечные блики из косого окна плясали на нём. – Брат мой в лесах, ты же, прелюбодей, лишь принял его личину!

И всё же так схож был змий с Павлом, что сомнения всё более одолевали меня; Елена же не отводила от моего лица своих зелёных тяжёлых глаз.

«Не морок ли это? – подумал я. – Ведь змия не видали ни я, ни брат; лишь со слов жены рассказывал он о нём». Но в этот миг черты его исказились яростью и гневом, и он крикнул:

– Нет, это ты прелюбодей и предатель, стремишься убить меня и овладеть супругою и венцом моими! Но не быть же сему!

Обнажив меч, бросился он на меня; скрестив оружие, я услышал крик Елены: «Срази гада!», почувствовал, как меч противника обрушился на мою голову, и в тот же миг увидел, как мой клинок вошёл в его грудь и кровь вспузырилась вокруг раны; потом я упал, и тьма застлала мне очи.

Лишь через несколько дней очнулся я, рана жгла и голова гудела; всё снова виделось мне, как брат мой падает и обращается в смрадную кольчатую тварь.

– Где Павел? – спросил я.

– Князь Павел сгинул на охоте, – ответствовал мне услужающий отрок. – Лишь только вернутся к тебе силы, господине, как во храме венчают тебя на княжение и на брак со вдовицей Еленою.

Что-то страшное подумалось мне, и я снова погрузился во мрак; эту мысль и тщусь я ныне вспомнить так мучительно.

Дальнейшее знаешь ты не хуже меня. Рана моя не заживала и недуг не уходил, покуда ты не исцелла страждущего. Узнав о моей клятве, княгиня Елена воскликнула:

– Лучше б тебе умереть, княже, чем жениться на мужичке! Брат твой погиб, ты спас меня от змия – по древним законам и обычаям, я должна стать тебе супругой.

И длинные глаза её снова горели тем жутким, чарующим зелёным пламенем. Я слушал её, я готов был покориться, когда и бояре начали толковать о том же, но ты, святая моя подруга, спасла меня. Мы обвенчались, и когда Елена подняла смуту среди бояр, я вместе с тобою покинул родной Муром. Как посох, поддерживала ты меня, пока смута не пожрала себя самоё, не сгинула ослеплённая твоим светом колдунья Елена и нас вновь не призвали на княжение. Быть может, грешно мне ынне вспоминать суетный мир, но те наши годы были так счастливы, брак наш так чист, что едва ли зачтётся мне за грех, если я думаю о тебе всё ещё как о Февронии, а не как о сестре Евфросинии.

Весь этот срок, все тридцать лет не вспоминал я о змие, о странном поединке и о крови, вскипевшей вокруг нанесённой мною раны. Но теперь, когда все помыслы мои должны быть обращены к Господу, предо мною вновь и вновь качается лик брата моего – то скорбный, то властный, то гневный, как в час битвы… Но ведь не с ним, а со змием-оборотнем сражался я, Феврония, и бояре, и проклятая Елена, и все потом рассказывали мне, как чудовищный труп плавал в буро-зелёной крови посреди княгининой светлицы! Я верю, что то был змий, ибо не попустил бы Господь мне сразить на поединке родного брата! И всё же одно я помню – алой была кровь на моём клинке, алой, человечьей, горячей… родной!

Всё ведомо тебе, премудрая супруга, нет тайн, сокрытых Всевышним от святости твоей. Укрепи же меня вновь, прогони этот морок, развей это тягостное наважденье – я один слаб, как был слаб без тебя всегда, и молитвы более не подмога мне. В церкви меж образов выступают пред очами моими лики брата и Елены, в келье слышу я шёпот из углов: «Каин! Каин! Где брат твой?» Ведь Павла так и не отыскали в лесах, ни живым, ни мёртвым. Быть может, он ещё странствует по свету или скрывается в муромских чащобах, близ дома твоего. Я умираю, Евфросиния, но близость смерти не облегчает меня: лишь увидев брата, я опочил бы спокойно. Приди, если можешь, напиши, если знаешь, избавь меня, во имя Господа, во имя нашей любви, от этих дум. Исцели дух мой, как некогда исцелила плоть от братне… змиева меча. Я устал, сестра моя.

Писано 23 июня лета 6736

смиренным иноком Давидом

в монастыре Спасителя

 

 

ПРИПИСКА ФЕВРОНИИ: Мы обещали Небу не видеться до кончины. Я не вправе прийти к тебе и не вправе раскрыть тайну. Выдержи последний искус, брат мой, – там, где мы снова встретимся уже скоро, ты узнаешь всё, и узришь и справедливость, и милосердие; и то, что и ты свят и угоден Господу, ты тоже узнаешь тогда.

Смиренная инокиня Евфросиния.