ПОВОДЫРЬ

 

Человек с ореховыми глазами отнял флейту от узких губ и взглянул на слушателей:

– Вам понравилось?

– Превосходно! – сочно воскликнул дородный рыцарь в зелёном бархате. – Вы прекрасный музыкант!

– Где-то я слышал эту мелодию, – задумчиво произнёс оруженосец, – но где?

– Это старая мелодия, – ответил человек с ореховыми глазами, – но сейчас её почти не исполняют. Хотя она и кажется простенькой, не всякий, далеко не всякий сумеет сыграть её так, как надо.

– Ну, вам это вполне удалось, – одобрительно кивнул добродушный рыцарь, шаря по кошельку в поисках монеты.

– Нет, – покачал головою музыкант, – ни разу в жизни. Я много раз слышал, что играю хорошо, красиво, с чувством, меня даже уверяли, что порой мне удаётся будить музыкой чужие чувства… но ведь всё дело в том, какие… Если совсем не те, для которых создана мелодия, то это во многом лишает её – нет, не ценности, но смысла.

– Что до ценности, – улыбнулся рыцарь, – то ваше искусство я оцениваю в крону – держите. И выпейте за моё здоровье. А смысл – если это не мотив песенки, танца, боевого марша, то какой может быть смысл?

– Возможно, всё это вместе, – тихо заметил оруженосец; человек с ореховыми глазами спрятал монету и, поблагодарив, добавил:

– Известна ли вашей милости история о том, кого прозвали Гаммельнским Крысоловом?

– Что-то слышал, – кивнул рыцарь, не обращая внимания на то, как подобрался и напрягся его спутник. – Кажется, когда в Гаммельне расплодились крысы, жители позвали на помощь самого чёрта, тот загнал тварей со всего города в реку, а потом, когда горожане не пожелали выполнить свой договор с ним – не то деньги уплатить, не то души продать, не помню уж, – чёрт увёл от них детей и то ли утопил их, как крыс, то ли замуровал в пещере… А какое отношение это имеет…

– Дело в том, сударь, – промолвил оруженосец чуть дрогнувшим голосом, – что Крысолов и крыс, и детей сманил, играя им на дудочке…

– Мой знакомый барон да Валанс рассказывал, что в Святой Земле он встречался с факирами – те тоже завораживают змей игрой на дудочке, – с удовольствием поделился рыцарь. – Человек! Ещё две порции и кувшин вина!

– Осмелюсь заметить, – произнёс музыкант, – что вашей милости не совсем точно передали историю о Крысолове. Я сам видел его. И доподлинно знаю – может быть, лучше, чем кто-либо другой, – как и почему всё это произошло.

– Да ты не только флейтист, но и сказочник, – одобрительно потрепал его пухлой ладонью по плечу рыцарь. – Ну-ка, ну-ка, рассказывай! Надо же, очевидец такой замечательной небылицы!

– Это не небылица, сударь, – тихо возразил человек с ореховыми глазами. – Просто вокруг того случая наросло столько слухов, что люди позабыли самое главное: Крысолов был слеп.

 Оруженосец, выпрямившись, опрокинул оловянный кубок и поспешно склонился над лужицей на столешнице, пока та не достигла рукава его господина; рыцарь неодобрительно покосился на его, но был уже слишком заинтригован:

– Как это – слеп? Слеп как крот?

– Или как Гомер, – откликнулся музыкант. – Вы ведь знаете, многие люди, потерявшие зрение на войне, в несчастном случае, от болезни, получают от Господа в награду изумительный слух – не просто чуткий, но и музыкальный. А иногда и дополнительные дары. Тот, кого называют теперь Гаммельнским Крысоловом, – вовсе не был чёртом. Это был человек, хотя никто не знает, откуда он взялся и как потерял глаза. Но однажды он проговорился мне: «Глазами я заплатил за другое…» А за что – не сказал.

– Может, он был соглядатаем, – предположил рыцарь. – Когда мы в Венгрии ловили шпионов, то выкалывали им глаза и резали уши – это отбивало охоту заниматься таким ремеслом.

– Не думаю, что Крысолов имел в виду именно это, – покачал головою человек с ореховыми глазами. – Но, как бы то ни было, он был слепец. А я, тогда мальчишка-сирота, служил ему поводырём. После Большого Мора слепых хватало, а я остался без кола без двора; этого человека я выбрал по двум причинам: во-первых, самому очень хотелось овладеть музыкальным искусством, а во-вторых… понимаете, ваша милость, из всех встречавшихся мне слепцов он казался – был! – каким-то самым уверенным, а стать поводырём такого человека всегда немного лестно.

– Пожалуй, – согласился рыцарь. – Вроде как канцлер при ином короле или, даже похожее, паж при Иоанне Люксембургском.

– Да, – кивнул музыкант. – А он, Крысолов, тоже выбрал меня по двум причинам: чувствовал, как люблю я и стремлюсь постигнуть его искусство, а кроме того… Он пришёл в деревню, где я батрачил в тот год, мне не было и четырнадцати, и заиграл на рыночной площади. Все сбежались на его флейту – и мальчишки, и взрослые, побросав дела; я оставил корзину, которую тащил за хозяином, и тоже прислушался. Тот играл долго, а потом стал спокойно, увереннее, чем зрячий, пятиться спиною вперёд – и все, кто был на площади, потянулись за ним. Никто слова не произнёс. А я остался на месте: задумался над мелодией. Попытался понять. И когда вечером Крысолов – тогда его так ещё не звали – узнал об этом и расспросил меня, то согласился взять в поводыри. Всё же дороги были небезопасны, вы должны помнить, ваша милость…

– Грабежей хватало, – подтвердил рыцарь. – И калекам, конечно, особенно доставалось, а твой хозяин, видно, неплохо зарабатывал.

– Неплохо, – согласился человек с ореховыми глазами. – Но ему были дороги не столько деньги, сколько наслаждение тем, что никто его музыки не понимает, но все чувствуют, и пока он играет, оказываются в его воле. Однажды ему довелось заставить плясать под свою флейту трёх монахов, которые бранили его.

– Должно быть, это выглядело забавно! – расхохотался рыцарь. – Хитёр же был этот озорник.

– Я бы не назвал его озорником, – возразил флейтист. – Он помогал людям куда больше, чем мешал или вредил. От его музыки даже больным делалось легче.

– А крестьяночек он к себе не заманивал? – поинтересовался слушатель.

– Об этом речь впереди.

– Превосходно! Выпей с нами, музыкант – люблю такие истории!

– А что же произошло в Гаммельне? – тихо, но настойчиво спросил оруженосец.

– Не торопи! – оборвал его рыцарь. – Пусть сперва расскажет, как Крысолов девчонок ловил!

– В Гаммельне именно это и случилось, – промолвил музыкант. – Там действительно расплодились крысы, опустошили закрома, даже на детей нападали, а кошек рвали в куски. Эти твари были, клянусь, сами не меньше кошек.

– Почему бы и нет? – пожал плечами рыцарь, принимаясь за свиную ножку. – Я сам видел собак ростом с телёнка.

– И конечно, тужа мы и пришли: Хозяин знал, что подчинить своей воле крыс ещё легче, чем людей, – если делать это не словами, а иначе, вот как он… мы прошли по городу, и он наигрывал такую мелодию, что ни одна крыса не приблизилась к нам; а я, честно говоря, их опасался, хотя и верил в Хозяина. Правда, по дороге я увидел возле одного богатого дома девушку… ну, не стоит описывать, какой она мне показалась, – в общем, самой красивой из всех, кого я когда-либо встречал; хотя, конечно, я был почти мальчишкой… потом я убедился, что она всё же не такая… – он быстро извлёк из флейты переливчатую трель, – а скорее, – и он насвистал что-то пронзительное, вроде марша.

– Забавная манера описывать девчонок! – хохотнул рыцарь; оруженосец же хмурился, словно пытаясь что-то припомнить.

– Я даже споткнулся, – продолжал рассказчик, – и Хозяин спросил: «Что случилось? Неужели ты будешь уверять, что наступил на крысу?» – «Нет, – ответил я, – но там, возле большого нарядного дома, стоит самая красивая девушка на свете». – «Ты вырос, мальчик, – улыбнулся Хозяин, – но ещё не совсем. Подведи меня к ней, я хочу услышать, какой голос у этого создания. Спроси, где можно найти Гаммельнского бургомистра, – не подобает высвистывать такую персону к себе, как собаку, если хочешь с ним поладить».

Рыцарь хрюкнул от смеха.

– Я приблизился и спросил девушку – она была совсем юной, моложе меня, наверное, – и та ответила хрустальным ангельским голосом: «Господин бургомистр – мой родной отец». – «Проведи нас к нему, скажи, что по важному делу, – сказал Хозяин, а мне шепнул: – судя по голосу и запаху, ты прав, мальчик». И вот мы предстали перед Гаммельнским бургомистром, отцом фрейлейн Лотты, и Хозяин предложил ему свои услуги. Тот долго не желал верить, так что пришлось Учителю доказать ему своё мастерство, заставив бургомистрову собаку поцеловаться с Лоттиной кошкой.

Рыцарь трясся от хохота, но оруженосец лишь хмуро глядел на рассказчика исподлобья, да тот и сам не думал смеяться.

– «Ну что ж, фокусник, попытайся, – сказал бургомистр, – и если ты проделаешь с крысами такую штуку, магистрат прилично тебе заплатит». – «Двести талеров», – уточнил Хозяин. Бургомистр подумал и согласился, но как-то слишком быстро – похоже, что даже теперь он не поверил. «Впрочем, – заявил Крысолов, – это ничтожная цена. Убытки вашему городу от крыс гораздо больше, в тысячу раз больше, и вы – в том числе и вы лично, господин бургомистр, – ничего с ними не можете поделать. Поэтому я попрошу дополнительной платы…» – «Рано торгуешься, – буркнул тот, – сперва сделай дело». Нас проводили в гостиницу, накормили, уложили спать, но сон не шёл ко мне: я думал о Лотте. «То ты так дрожишь, мальчик?» – проворчал хозяин, но я не ответил, только спросил: «А не лучше ли нам не начинать прямо завтра – авось они накинут цену?» – «Недурно», – кивнул тот. Я-то просто надеялся увидеться лишний раз с фрейлейн Лоттой, но и Крысолов, оказывается, имел в виду кое-что другое. И вот несколько дней мы гостили в разорённом Гаммельне, переселились прямо в дом бургомистра – оттуда сразу исчезли все крысы, что что тот был даже рад, – и пока Хозяин торговался, я старался почаще попадаться на глаза фрейлейн Лотте… Я был молод, ваша милость, я был совсем не таким, как теперь, – красивый румяный паренёк пятнадцати лет отроду, и вроде бы приглянулся девушке, и догадался об этом; и Хозяин тоже догадался. «Одного я никак не мог понять, мальчик, – сказал он как-то. – ты прекрасно чувствуешь музыку, так что я не в силах даже зачаровать тебя – настолько быстро ты всё понимаешь и начинаешь проигрывать у себя в голове ту же мелодию задом наперёд…»

Оруженосец резко выпрямился, сжав губы, но ни музыкант, ни слушатель не обратили на его внимания.

– «…А эта девчонка покорила тебя, непокорного моей флейте. Видимо, это действительно непростая девушка. Расскажи мне, как она выглядит». И я, глупый парнишка, рассказывал, рассказывал, сам наслаждаясь своими рассказами, и ничего не соображал. А на следующий день Хозяин заиграл на площади, и крысы со всего Гаммельна окружили нас, так что я даже испугался, видя кругом это мохнатое и глазастое серое море, ходившее ходуном; «Веди меня к реке», – шепнул Хозяин, не отрывая от губ флейты, и мы стали пробираться к Везеру, а серые твари расступались перед нами и катились следом, до самого берега. Там я остановил Крысолова, а он продолжал играть, и крысиный поток, перехлестнув склон, влился в зелёный поток; они захлёбывались и тонули, а Хозяин играл и играл, пока последняя не ушла под воду… А потом мы вернулись на площадь, к ратуше, и горожане приветствовали нас, как освободителей, и девушки бросали цветы, и члены магистрата вышли навстречу и пятьюстами талеров в кожаном кошеле, и бургомистр произнёс речь. «Пятьсот? – сморщил лоб Хозяин, пересчитывая монеты, – мало. Я требую дополнительной награды». ­ «Я от себя добавлю сто талеров, – сказал радостный бургомистр, – и каждый домохозяин даст по полталера – ты станешь богатейшим человеком, Мастер Крысолов!» – «Мало, – повторил Хозяин. – Я прошу в жёны твою дочь, бургомистр города Гаммельна». Я опешил, и бургомистр, и все кругом опешили. «Ты с ума сошёл!» – крикнул отец, и я испугался, что Хозяин сейчас заставит всю площадь плясать под свою дудку, как тех монахов, но тут сама фрейлейн Лотта воскликнула: «Никогда, никогда я не пойду за слепого старика!» – и Крысолов согласился принять ещё сто талеров и по полталера, обещав назавтра покинуть город. Но я-то видел, что Хозяин не отказался от своей затеи – не такой это был человек. Всю ночь я размышлял и понял, что он хочет высвистать фрейлейн Лотту за собою, как собачонку; представил, как мой старый, желтолицый и бельмастый Хозяин обнимает и ощупывает её, а она во всём ему покорна, – и поклялся, что не допущу этого. На рассвете я через служанку передал фрейлейн Лотте записку, в которой попросил её с самого утра не выходить из дому и заткнуть уши. Ну, уши она, как я потом узнал, не заткнула. А ровно в полдень Крысолов вышел на площадь, простился со всеми и послал меня к Везеру – приготовить лодку для них с фрейлейн Лоттой и вернуться. Никакой лодки я не приготовил, но воротился и сказал: «Всё сделано, Учитель», – дрожа от страха, что он, такой проницательный, сразу разгадает мою ложь. Но Крысолову было не до того – он лишь кивнул, поднёс к губам флейту и заиграл. Как он играл! На площадь к нему высыпали десятки ребят и девушек, не старше Лотты, то есть лет до четырнадцати. «Она здесь?» – спроси Хозяин, и я злорадно ответил: «Нет». И тогда он заиграл ещё истовее, опираясь на моё плечо и шагая к Везеру, а за ним тянулось всё больше и больше детей, а он всё спрашивал: «Она здесь?» – и я откликался: «Нет». – «Этот мерзавец спрятал её в подпол! – крикнул Хозяин. – Спрятал, чтобы она не услышала музыки! Но пусть он побережётся!» Как он играл – Мастер Крысолов! Вам никогда не услышать такого!

– По мне, так и слава Богу, – ухмыльнулся рыцарь. – Судя по всему, если он и не был сам чёртом, то уж точно продал ему свою душу.

Оруженосец не шелохнулся, не проронил ни слова – бледный и неподвижный, стоял он у стола мраморной статуей, а человек с ореховыми глазами продолжал:

– Может быть, ваша милость; скорее всего, от нечистого было это искусство, но если бы вы слышали! Он шёл – и следом за ним полторы сотни детей, от самых маленьких, в хвосте, от почти моих ровесников; и когда он уже встал на самом берегу, то засвистал тот же марш, что третьего дня – крысам, и ребята пошли в воду, как крысы, все, словно заворожённые! Лотты не было среди них, но тут я крикнул: «Она здесь, Учитель! В лодку, скорее в лодку, я сяду на вёсла!» – «Веди её за руку!» – приказал Крысолов и сделал шаг назад, но лодки-то не было, и он рухнул в Везер. Может статься, мастеру удалось бы заворожить и волны, но флейта выпала из его руки – я успел подобрать её, но тут и меня сбили с ног дети, отхлынувшие назад, и я потерял флейту, и десятки ног растоптали её! А крысолов погиб с сотней гаммельнских ребят…

– Благодарение Господу, – широко перекрестился рыцарь, – не хотел бы я повстречаться с этим исчадием ада! Будь он добрым христианином, не занимался бы крысами и девчонками, а утопил бы в Средиземном море всю турецкую армию, – и рыцарь почесал шрам над бровью, белёсый на пунцовом налитом лице.

– Не знаю, – задумчиво произнёс рассказчик, – думаю, и это было бы ему по силам. Ну, бургомистра, понятно, сместили, а мне пришлось уносить ноги из города. Только однажды ещё, много тел спустя, довелось мне повстречаться с фрейлейн Лоттой – уже не фрейлейн, она вышла замуж, стала важной дамой и не пожелала даже послушать игру бедного бродячего музыканта. Нет, не потому, что вспомнила тот год, – я напрасно беспокоился о её ушах. Есть люди, которые неспособны слушать и слышать даже такую игру, как игра Крысолова, – не потому, кто сильнее, нет – просто не чувствуют музыки, им всё равно, Крысолов ли играл, или, скажем, я, или какой-нибудь солдат с волынкой… А мне на всю жизнь осталась мука – мука воспоминания…

– О погубленных тобой и твоим хозяином душах? – глухо спросил оруженосец; флейтист досадливо махнул рукою:

– Да мне-то что до них! Я, наоборот, кое-кого тогда спас… Но, вспомнив все мелодии Крысолова, я за тридцать пять лет так и не научился играть их так, как он, – и уже никогда не научусь! А мог бы! Мог бы! Так сам Хозяин говорил – кто в силах воспротивиться, тот в силах и научиться!

Он прикрыл глаза руками.

– Ну, значит, нам повезло, – вытер губы рыцарь. – Ты всё равно хорошо играешь, а рассказываешь ещё увлекательнее – никогда не слыхал я такого извода этой истории. Вот тебе за неё целый талер. А теперь пора и на боковую, – и в сопровождении оруженосца он поднялся на второй этаж постоялого двора, где они остановились, в лучшую комнату почти без клопов.

Музыкант только через несколько минут пришёл в себя, увидел монету и, грустно улыбнувшись, спрятал её в пояс, а потом прикорнул у очага. Он спал и грезил странными, звучащими снами, когда вдруг кто-то толкнул его. Ещё не открыв век, он почувствовал у горла холод железа: над ним стоял оруженосец тучного рыцаря с обнажённым мечом.

– Меня ты не признал, ученик Крысолова, – прошептал тот, – а я тебя раскусил. В отличие от фрейлейн Лотты, я слышал ту музыку, в тот год, в том городе – моём родном городе! Я шёл за вами следом, ковылял, не обращая внимания на то, как падали в воду мой старший брат и сестра, мои товарищи, все остальные! Отчасти по твоей милости мне удалось уцелеть – у пятилетнего ребёнка слабые ноги, жил я на окраине и оказался в последних рядах – Крысолов утонул прежде. Но если ты думаешь, что я не узнал вчера в руках у тебя его флейты – той самой, вовсе не растоптанной нами, уцелевшими! – то сильно ошибаешься. Где она?

Лежащий спокойно прикрыл ореховые глаза:

– Не грози. Ты же знаешь, что слышавший игру Крысолова никогда не найдёт покоя, вечно будет искать гибели, чтобы избавиться от этой музыки… Ты искал смерти в боях с турками, я нашёл её здесь. Ничего, я уже понял, что ничего не сумею… и что мне даже никогда больше не быть поводырём того, кто сам ведёт за собою толпы…

Он умолк.

– Где флейта? – яростно прошептал оруженосец, вздёрнув музыканта одной рукою на воздух.

– Отпусти, мне больно, ­ прохрипел тот. – Она у меня в сумке. Но сперва убей – я не могу уступить её кому бы то ни было, пока жив…

Оруженосец бросил человека с ореховыми глазами на пол, одной рукою сорвал с его бока сумку, другой – вскинул клинок…

– Что тут происходит? – закричал появившийся на лестнице перепуганный хозяин постоялого двора, увидев оруженосца с окровавленным мечом и лежащее навзничь, неподвижно уставившись в прокопчённый потолок мёртвое тело.

– Ничего, – ответил воин, швырнув что-то небольшое и продолговатое в догорающий очаг. Пламя вспыхнуло, а оруженосец вытер клинок о куртку лежащего и бросил меч в ножны. – Просто этот бродяга хотел ограбить среди ночи его милость, господина рыцаря.