СНЫ ГУАЛЬТЬЕРО

 

Италианская поэма

В шести главах

И тринадцати отступлениях

ПОСВЯЩЕНИЕ В.А.М. 

Ах, сударь! Вы поднаторели

Немало в толкованьи снов.

Я Вам признателен. Ужели,

Однако же, так прост покров

Страны Морфея? Я вот к цели

Стремлюсь иной: я жить готов

Во сне и сном. На эту тему

И посвящаю ВАМ поэму.

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Жил в городе Флоренции когда-то

(Точнее неизвестно и неважно)

Достойный юноша, богатый, честный,

Здоровый и достаточно красивый.

 

Иные любят описанья

Своих героев оставлять

Читателям: имея знанья,

Приятно прочих наставлять.

Поэт желает, чтобы сами

Читатели его глазами

Могли увидеть персонаж;

Но всё же глаз своих не дашь

Другим, героя не опишешь

Сполна, с начала до конца,

С плаща и шпоры до лица,

Не объяснишь всего, чем дышишь,

Когда берёшься за перо.

И умолчание – добро.

 

Итак, наш юноша (он мне по нраву,

Так пусть зовётся, скажем, Гуальтьеро –

По-моему, достаточно красиво,

К тому ж он так и в самом деле звался)

Был наделён различными дарами,

За что его и девушки любили,

И сверстники по праву уважали.

Но были в нём и странные черты:

С утра до вечера он был на людях,

Гулял, охотился, играл в тарок

Или на лютне; а с заходом солнца

И до рассвета по балам ходил,

А не было балов – сам звал гостей,

А если пост случался – всё молился.

Он выглядел и бледным, и усталым;

Друзья ему нередко говорили:

«Ты мало спишь, здоровью это вредно», –

Но после сна он был ещё бледнее.

    Однажды во Флоренцию приехал

Синьор Рикардо, старый человек,

Который другом был отцу героя.

Он за городом жил в высокой башне

И пользовался славой нелюдима,

А может быть, и колдуна. Однако

Он был всегда так ласков с Гуальтьеро,

Что тот любил его, как будто дядю

Родного. И когда тот увидал,

Какою жизнью наш герой живёт,

То очень огорчился и промолвил:

«Мой мальчик, я, конечно, не волшебник,

Как обо мне болтают, но не нужно

Быть колдуном, чтобы понять, что ты

Хранишь в молчаньи тягостную тайну.

Открой её – тебе и станет легче».

 

И правда, тайны и секреты

Безмерно душу тяготят.

Не стоит приносить обеты

Молчания: нам не простят

Таких обетов ни родные,

Иль близкие друзья («Какие

Скрываешь ты от нас дела?» –

Бесовка любопытства зла!)

Ни сами мы себе: опасно

Быть откровенными во всём,

Но и в молчании таком

Жить трудно, грустно и ужасно.

Блажен, кто верует: у них

Есть верный исповедник-мних!

 

Вздохнув, ответил грустно Гуальтьеро:

«Синьор Рикардо, я от вас не скрою

Секрета, как не срыл бы от отца.

Кошмары мучают меня ночами

Ужасные, ужаснее ужасных:

Едва лишь сон мои опустит веки,

Как я уже бегу по лабиринтам,

По тёмным или светлым коридорам,

По комнатам, и чувствую, что скоро

В одной из них увижу Минотавра,

А может, и кого-нибудь страшнее –

Но выхода не в силах отыскать.

Или оказываюсь вдруг в пустыне

Без шпаги, без мушкета, без ножа,

А на меня бросается пантера,

Лев, или птицы сверху налетают

И разрывают грудь, клюют глаза –

А я не в силах даже шевельнуться.

Порою вижу, как отца и мать

Терзают неизвестные злодеи –

Хочу их защитить своею грудью,

Но недвижим, как Лотова жена…

И разные кошмары по ночам

Бывают – просыпаюсь весь в поту

И чувствую себя совсем разбитым». –

«Мой юный друг, – сказал синьор Рикардо, –

Я не волшебник, что бы ни болтали

Пустые сплетники; но кое-что

Всё ж почерпнул в старинных манускриптах.

Послушай же: дождавшись новолунья,

Сорви в лесу полночною порою

Три ветки папоротника: одну

Отдай воде текучей, а другую –

Огню горящему; и, наконец,

Последнюю укрой под изголовьем.

Будь смел во сне, как смел, когда не спишь;

А в каждом, самом страшном сновиденьи

Есть что-либо прекрасное: коснись

Его рукою и произнеси:

ТО, ЧТО Я ВИЖУ, – ТОЛЬКО СОН НОЧНОЙ,

НО – НАЯВУ ЯВИСЬ ПЕРЕДО МНОЙ!

Иных советов дать я не сумею,

Но это – тоже выход для тебя».

    Синьор Рикардо вскорости уехал,

А Гуальтьеро зажил, как и прежде,

Но только – ожидая новолунья.

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

Я чувствую: разоблаченья

Читатель мой с улыбкой ждёт:

Ведь он не верит в сновиденья,

А в колдовство тем паче. Вот

Плоды сегодняшнего века:

Лишил он веры человека,

Хотя пристрастие и сам

Питает к разным чудесам:

Изображения, из дали

Заброшенные на экран,

Визиты инопланетян –

Давно уже привычны стали.

А может, это – колдовство

И чары, только и всего?

 

Хоть ворожба в былые времена

Каралась, как мы знаем, очень строго,

Но и тогда не меньше, чем сейчас,

Ей люди увлекались. Гуальтьеро,

Измученный кошмарами, не думал

Об инквизиции и о костре:

Едва настало время новолунья,

Он поспешил тотчас в ближайший лес

(По счастью, в это время было лето),

Три ветки папоротника сорвал

И сделал, как советовал Рикардо, –

    И в ту же ночь такой увидел сон:

Он оказался в полутёмном зале,

Который освещался не свечами,

А фонарями яркими, как солнце,

И лишь цветные стёкла этот свет

Таинственно глушили. Очевидно,

Герой наш очутился на балу:

Хотя не видно было музыкантов,

Загадочная музыка гремела,

Невесть откуда исходя, и в ней

Не мог он различить ни звуков лютни,

Ни клавесина (впрочем, клавесин

В те годы был не очень популярен),

Ни арфы, ни виолы – никаких

Известных Гуальтьеро инструментов –

И всё же музыка была прекрасна,

Хотя и необычна и страшна.

Опять же, как и на балу, вокруг

Кружились непонятные танцоры

В сугубо непонятном, странном танце.

Вы помните: наш славный кавалер

Отнюдь не избегал увеселений

И танцевал павану, и гальярду,

И сарабанду (хоть и неохотно),

И даже новомодный менуэт,

Хоть он ему казался неприличным, –

Но этот танец видел в первый раз.

Высокие худые кавалеры

В каких-то необычных панталонах

Из грубой ткани и в одних рубашках –

Цветных, но не прикрытых и камзолом,

Кружились, а верней сказать, топтались

С неслыханными дамами, чьи платья

Едва лишь им колени прикрывали,

А некоторые, помилуй Боже,

Как кавалеры, грубые штаны

Надели и, как это ни смешно,

Глаза прикрыли стёклами в оправе,

Подобно старому ростовщику

Иль дряхлому епископу! Мужчины

Им руки положили на плечо

Или на талию (а те нимало

Подобным поведеньем не смутились)

И двигались в той непонятной пляске,

Которую безумцы иногда

Невольно исполняют. Гуальтьеро

Хотел уйти, но не нашёл дверей,

А может быть, не слишком и искал:

Таинственная музыка пленяла

Его, как ни страшна она была –

Хоть тем, что исходила ниоткуда.

 

Порою странные мотивы

Нам слышатся, когда мы спим:

И непонятны, и красивы,

И смысл почти неуловим,

Но так пленителен! Напрасно

Мы тщимся вспомнить их: прекрасно

Звучат в ушах, а всё не спеть!

Или случается смотреть

Во сне какую-нибудь книгу,

Читать чудесные стихи…

А утром – куча чепухи,

Бессмыслица, и только! Иго

Сновидца тяжело нам, но

Ужасней, что оно – смешно!

 

И всё же Гуальтьеро угадал,

Откуда эта музыка исходит,

И, весь дрожа, направился на звук –

А пары на него не обращали

Вниманья, упоённые собой,

И это было во сто крат страшнее,

Чем если бы они ему грозили.

Не видя лиц, не различая черт

Танцующих, он подошёл к ларцу

Из чёрного металла и стекла –

Оттуда-то и доносились звуки.

Его рукой коснулся кавалер

И произнёс заученную фразу:

«ТО, ЧТО Я ВИЖУ, – ТОЛЬКО СОН НОЧНОЙ,

НО – НАЯВУ ЯВИСЬ ПЕРЕДО МНОЙ!»

    И в тот же миг исчезли свет и звуки,

И Гуальтьеро сразу пробудился,

Как и положено, в своей постели.

Ларец безмолвно перед ним стоял,

Поблёскивая странным матерьялом

И по полу верёвку расстелив,

Как чёртов хвост. Напрасно Гуальтьеро

Его пытался оживить, тряся –

Он был безгласен, холоден, ненужен!

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Сказать по правде, как ни уважал

Наш Гуальтьеро мудрого Рикардо,

Но всё-таки изрядно сомневался

В его словах до этой странной ночи.

Теперь сомнений не было: он взял

Из сна чудесный музыкальный ящик,

Который, впрочем, оказался нем.

Но музыка в ушах его звучала,

И только к вечеру наш кавалер

Стал забывать её. Ложась в постель,

Он спрятал папоротник под подушку,

И вот что увидал на этот раз:

    На сотни миль вокруг него простёрлось

Большое поле; по нему, казалось,

Прошёл пожар и сжёг дотла все травы,

И всюду были сотни чёрных ям,

Как будто здесь искали некий клад.

На жёлтом небе плыли клубы дыма,

Гремел, не умолкая, страшный гром –

Как будто все орудия Европы

Салютовали Демону Войны.

 

Читатель! С вами мы моложе,

Чем наш герой, на сотни лет

И в демонов не верим. Всё же

По опыту и из газет

Мы знаем о войне немало –

Гром раскалённого металла

Легко представить и теперь;

А Демон, верь или не верь,

И ныне странствует по свету,

Став ненасытней и страшней

За тысячи минувших дней

(Ах, это просится в газету!

Вот место для подобных тем…

Но Демон – это для поэм).

 

Над оглушённым Гуальтьеро в небе

Летали птицы, не маша крылами,

И вниз роняли странные предметы,

Которые окутывал огонь,

Едва они ударятся о землю –

Так вот откуда, понял он, те ямы!

А по полю несметною толпой,

Порою в строй, порою в беспорядке

Бежали люди в непонятном платье

(Хоть кавалер и ожидал увидеть

На них доспехи); на лице у них

Надеты были странные личины,

Как на венецианском карнавале –

Но все похожи были, как одна:

Из серой кожи (если это кожа),

С огромными стеклянными глазами

И хоботами, будто у слонов –

Кто знает, может статься, это были

Их подлинные лица, а не маски?

Бежавшие молчали – и казались

Ещё страшнее, хоть и всё равно бы

Их криков не услышал бы никто

За грохотом. Они, как и танцоры,

Не думали смотреть на Гуальтьеро –

А он стоял, не в силах шевельнуться,

И видел, как помёт гигантских птиц

Окутывал огнём и рвал на части

Бегущих. А потом издалека

Послышался железный лязг и грохот –

И ближе, ближе стали подползать

Огромные железные повозки,

А может, не повозки, а дома –

Хотя они и были на колёсах,

Железною обвитых полосою.

Они ползли, сминая большеглазых

Людей (или чертей?), и только грязь

Кровавая от тех и оставалась,

А чудища, вперёд направив хобот,

Ползли неотвратимо, как судьба,

Всё ближе, ближе, ближе к Гуальтьеро –

И кавалер почувствовал внезапно

Не только всякому понятный ужас,

Но вместе с этим словно восхищенье –

Так величавы, так необоримы,

Так грозны были страшные повозки,

Как колесница Илии-пророка.

 

Да, люди – странные созданья

И любят им присущий страх:

Строителя на крыше зданья

И альпиниста труд в горах,

И зыбкий шаг канатоходца

(Вдруг упадёт и разобьётся!),

Шторм в море и крамольный стих –

Всё страшное пленяет их!

Я не похож на альпиниста,

Я по канату не хожу,

В разведке, грешный, не служу,

И строки от крамолы чисты –

Неинтересен я для вас;

И всё ж продолжу свой рассказ.

 

Оцепененье сбросив, побежал

По полю кавалер, но следом грузно

Гремела непреклонная броня.

Он оступился и упал; всё ближе

Ползла к нему величественно смерть

И, наконец, нависла над несчастным.

В последний миг он вспомнил заклинанье,

Упёрся в сталь и прокричал сквозь грохот:

«ТО, ЧТО Я ВИЖУ, – ТОЛЬКО СОН НОЧНОЙ,

НО – НАЯВУ ЯВИСЬ ПЕРЕДО МНОЙ!» –

И пробудился. Говоря по чести,

Он этого-то только и хотел,

А вовсе не чудовище стальное –

Но во дворе у клумбы орхидей

В окно увидел бледный Гуальтьеро

Ту самую железную громаду –

Недвижную, угрюмую, немую.

Он подошёл к ней, сдерживая страх,

Провёл рукою по броне – она

Осталась столь же мёртвой, как и прежде.

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Вконец обескуражен, кавалер

Присел на клумбу, прислонясь к железу,

И зарыдал – в те времена простые

Мужчине не считалось стыдным плакать,

Тем более наедине с собой.

«Зачем, – воскликнул он, – я старика

Послушал! Обманул синьор Рикардо!

Зачем мне этот сатанинский ящик,

Безгласный и немой, как черепаха?

Его продать, и то мне не удастся –

Кому он нужен? А железный слон,

Который, кстати, здесь расположился

На ценных и красивых орхидеях –

Куда его я дену? Как соседям

Я объясню, откуда взялся он

И что это такое, если сам

Не понимаю? Правду рассказать –

Так через день и я, и сам Рикардо

Окажемся в огне ауто-да-фе!

Но главное – ведь я искал покоя,

Хотел избавиться от скверных снов –

А сны ещё ужаснее, чем раньше!»

И так он плакал и рыдал весь день,

Покуда спать ему не захотелось.

 

И мне, и вам порой кошмары снятся,

Но явь бывает пострашнее сна,

И многие куда сильней боятся

Как раз её. Естественно: она

Не только нас касается, и горе

Доходит до врагов и близких вскоре.

Враги смеются, а друзья скорбят –

Как не заплакать, глядя на себя!

Так плачьте, если хочется: ведь слёзы,

Коль скоро и не утолят тоски,

Так утомят вас; страшно далеки

Покажутся вам все ночные грёзы,

И вы уснёте. Явь плоха – Бог с ней,

Быть может, утро будет мудреней.

 

    В постель улёгся бедный Гуальтьеро

И вмиг уснул; он вынуть позабыл

Из-под подушки колдовскую ветку –

И вот что увидал на этот раз:

    Любил он года полтора назад

Красавицу по имени Франческа,

И даже помышлял на ней жениться,

Хоть и побаивался брачной ночи

(Как, между прочим, и не он один).

Но и Франческа, и её семья

Скончались год назад от лихорадки,

И Гуальтьеро начисто забыл

О ней – ему своих забот хватало.

Но в эту ночь она ему приснилась,

И за руку взяла, и повела

В какую-то угрюмую пещеру,

И Гуальтьеро следовал за нею

И, как ни странно, начисто забыл,

Что он покойницу сопровождает

(А это ведь недобрая примета!).

Как только он проник в пещеру, вход

Внезапно завалило глыбой камня,

А девушка исчезла. Кавалер

В испуге стал метаться и искать

Другого выхода – но тщетно, тщетно!

Его не только не было: пещера

Внезапно уменьшаться начала,

Сжимая каменные стены. Вскоре

Герой наш понял: несколько минут –

И будет он раздавлен, словно муха.

Укрыться негде, а слова молитвы

(Естественно, как всякий итальянец,

Он был католиком не хуже Папы)

Вдруг начисто забылись. Гуальтьеро

В отчаянии стукнул кулаком

По каменной стене – и вмиг она

Раздвинулась, и хлынули потоком

На юношу дукаты и флорины,

Гинеи и безвестные монеты,

И просто золото в квадратных слитках,

И золотой песок, и самоцветы –

Рубины, изумруды, бриллианты –

Свалили с ног и стали засыпать,

Желая заживо похоронить…

 

Не правда ли, читатель, время

Для аллегории пришло:

Богатства непосильно бремя

И изобилье тяжело

Как прямо, так и переносно.

Не стоит же, как прежде, косно

К нему стремиться! Впрочем, нам

Не свойственна любовь к деньгам:

Что нам дают, тому и рады –

Куда б мы дели миллион?

(Откуда бы и взялся он? –

Мне в ухо шепчет бес Досады).

Да, поучительный пример

Нам подал бедный кавалер!

 

Что оставалось делать Гуальтьеро?

Но, хоть молитвы он и позабыл,

Зато внезапно вспомнил заклинанье

И, выплюнув червонец, прохрипел:

«ТО, ЧТО Я ВИЖУ, – ТОЛЬКО СОН НОЧНОЙ,

НО – НАЯВУ ЯВИСЬ ПЕРЕДО МНОЙ!»

    Как и положено, он пробудился

И несколько минут ещё лежал

С закрытыми глазами – так приятно

Почувствовать, что только одеяло

И давит на тебя! Открыв глаза,

Он тут же их испуганно зажмурил –

Так ослепительно играло солнце

На груде золота и самоцветов,

Которые заполонили спальню!

Наш кавалер жил в то примерно время,

Когда (смотри учебник) зарождался

В Италии капитализм. Вскочив,

На зуб попробовал он две монеты –

Да, несомненно, золото! Лишь тут

Он окончательно пришёл в себя.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

Внезапно в двери громко постучали,

И как ни скромен был наш кавалер,

Он, даже не надевши панталон,

В одной ночной рубашке, крикнул: «Можно!»

 

Вот снова минусы богатства:

Оно вселяет чванство в нас, –

Нет равенства, так нет и братства!

Как ни прискорбно, но подчас

Теряют люди чувство меры,

Хотя отнюдь не кавалеры,

И нету золотой горы

У них, и вовсе не мудры

Друзья отцов их – тем не менье

Они теряют всякий стыд

И не стесняются обид –

Вот обоснованное мненье

Моё. Вы недовольны? Что ж,

Что с бедного певца возьмёшь?

 

Открылась дверь, и в спальню Гуальтьеро

Вошёл степенный карлик с локоток –

Как и пристало в сказках, с бородою,

Тянувшейся за ним, как шлейф за дамой,

В нарядном платье с золотым шитьём

И с маленькими острыми глазами.

Как на трибуну, он залез на столик,

Достал бумажку и прочёл по ней:

    «Посол его величества Морфея,

Владыки государства сновидений,

Приветствует синьора Гуальтьеро

И извещает, что его владыку

Немало беспокоит поведенье

Вышеозначенного кавалера.

Недавно Вы присвоили себе

Прибор, который вам совсем не нужен,

Но всё же стоит денег. День назад

Вы совершили злостное хищенье

Оружия, и очень дорогого,

И засекреченного для столетья,

В котором Вы изволили родиться.

Сегодня ночью Вы опустошили

Сокровищницу короля Морфея,

Похитивши весь золотой запас

И только ассигнации оставив,

Что может привести страну к волненьям.

Так дольше продолжаться не должно.

Я королём своим уполномочен

Немедленно начать переговоры». –

    «Ах так! ­– вскричал свирепо Гуальтьеро, –

Так поделом и вам, и королю,

Который против воли завлекает

В свои владенья иностранных граждан

И мучит их – особенно меня!

Теперь настало время расквитаться –

Кто пляшет, тот и платит музыкантам,

Кто выпил, должен оплатить вино,

Кто совершает преступленье, должен

За это быть наказан. Нет собаки,

Которая меня бы укусила

И избежала крепкого пинка!

Я выжгу то осиное гнездо,

Которое зовёшь ты королевством,

Где вместо сладостной воды забвенья

Нас поит соком луковым Морфей!»

 

Конечно, это очень грубо,

Герой наш – скверный дипломат,

Но, думаю, иные губы

Обрушили б и вовсе мат

На этого царя-злодея,

Мучителя людей – Морфея!

К тому ж не будем забывать:

Герой наш может диктовать

Условия с позиций силы,

И, хоть оно нехорошо,

Но может с лёгкою душой

Красть у Морфея до могилы.

Простим ему излишний пыл:

Я б точно так же поступил.

 

Посол, смятенный этой бурей слов,

Спустился на подушку со стола

И заявил (уже не по бумажке):

    «Синьор, мой повелитель обещает

Не посылать Вам больше скверных снов!» –

    «Скажи ему, – ответил кавалер

Уже спокойнее, – что слишком мало

Он хочет заплатить за всё за это», –

И он обвёл руками самоцветы

И золото. Посланник помрачнел

И стал кусать усы (усы же были

Вполне достойны длинной бороды).

Пока он думал, Гуальтьеро начал

Сортировать нежданную добычу,

Что было нелегко: иных монет

Он никогда не видел, а весов,

Как вы и я, он в спальне не держал.

Внезапно карлик снова влез на стол,

Оставил свой несчастный ус в покое

И произнёс с досадою: «Синьор,

От имени монарха обещаю:

Коль скоро вы вернёте всё, что взяли,

И больше ничего не унесёте

Из королевства – ни одной вещицы! –

То с этой ночи будет государь

Вам посылать отборнейшие сны,

Которые он сам обычно смотрит». –

«Ну ладно», – согласился Гуальтьеро

Слегка ворчливо, и посол с поклоном

Вскричал: «Тогда – приятных сновидений» –

И тут же сгинул.

                          Вместе с ним исчезли

И золото, и камни, и ларец,

И (как герой наш увидал в окно)

Проклятая железная махина.

«Ну что же, – улыбнулся кавалер, ­–

Нет ничего прекраснее покоя,

И эта сделка очень мне по вкусу».

Затем он сел и написал письмо,

В котором сказано: «Синьор Рикардо,

Я Ваш должник отныне и до гроба!

Ваш Гуальтьеро». И печать поставил.

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ

На этом я повествованье

Своё уже хотел кончать.

Чего ж ещё: преуспеянье

В делах, и подпись, и печать!

Но ведь не первый год пишу я

И знаю хорошо: большую

Вы придаёте роль любви,

И в том числе во сне. Зови

На помощь музу, автор бедный,

К шестой главе себя готовь:

Придется вставить и любовь.

Историк говорит зловредный

Во мне к тому же: ведь сюжет

Иначе кончился, поэт!

 

С тех пор спокойно зажил Гуальтьеро,

И даже слишком, может быть, спокойно:

Не только ночью непробудно спал,

Но подремать любил после обеда,

А просыпался к ужину – и снова

В постель ложился. Государь Морфей

Не забывал итог переговоров

И соглашенье свято соблюдал:

Сны кавалеру снились то смешные

(А в этот век любили посмеяться

Ничуть не меньше, чем сейчас: на этом

Свою карьеру сделал Трибуле),

То сладостные (повелитель снов

Дал кавалеру редкую способность:

Во сне тот чувствовал и вкус, и запах –

О прочем же приличней умолчать),

То увлекательные, как роман

(Он побывал Роландом, Амадисом

И даже, кажется, Наполеоном),

То философское (такие сны,

Я слышал, часто видели святые).

    Наклонность молодого кавалера

(Который честно признавался в ней,

Желая поделиться благодатью)

Уже в его врагов вселяла зависть,

Да и друзей изрядно раздражала –

Насколько часто с ними он бывал

В былые дни, настолько редко ныне;

Особенно обидно было дамам,

И их понять нетрудно, если помнить

Достоинства героя моего.

Но Гуальтьеро, сколь он ни был добр,

Сколь ни желал добра своим друзьям,

Не в силах отказать себе в блаженстве

Прекрасных сновидений, спал и спал!

 

Ах, дружба! Мало что бывает

Приятней в жизни, разве нет?

Но если друг нас забывает –

Мы дуемся на целый свет.

Конечно, это неразумно –

Винить в беде своей бездумно

Невинных; да и сам ваш друг

Не страждет, видно, от разлук.

Но ни в любви, ни в дружбе всё же

Себя не ставим ниже мы –

Сердца большие и умы

Редки; да и они, похоже,

Ведут себя (но втайне) так…

Ну что ж! Никто себе не враг.

 

Однажды ночью видит Гуальтьеро:

Он по полю цветущему шагает,

Над ним сияет золотое солнце

И голубеет небо – всё как надо.

Ему легко, приятно; вдруг навстречу

Выходит нам знакомая Франческа

И (надо должное воздать Морфею)

Ещё прекрасней, чем была при жизни.

Ах, как бы я охотно написал:

«С первого взгляда он в неё влюбился»

(Тогда и правда это было модно).

Но Гуальтьеро-то её и раньше

Любил – когда она была жива,

И потому промолвил: «Добрый день.

И хороши ж вы, нечего сказать!

Вы завели меня в свою пещеру,

И всё, что может это оправдать –

Вы пожелали, чтобы я погиб

И с вами в царстве снов соединился». –

«Какая чушь! – воскликнула Франческа, –

Не мне ли вы обязаны, синьор,

Что снов дурных не видите? К тому же

Вы деньги у себя могли оставить!» –

«Спасибо! – молвил Гуальтьеро, – Право,

Когда б по договору с королём

Не потерял я права похищать

Вещей из сновиденья – вас украл бы!» –

«Какая чушь! –­ она ему сказала. –

Ведь я, любезный кавалер, не вещь.

А ветка папоротника доныне

Лежит у вас под изголовьем – верно?»

И правда, Гуальтьеро сохранил

На всякий случай ветку: от Морфея

Всегда коварства можно ожидать.

Схватив Франческу за руку, он крикнул:

«ТО, ЧТО Я ВИЖУ, – ТОЛЬКО СОН НОЧНОЙ,

НО – НАЯВУ ЯВИСЬ ПЕРЕДО МНОЙ!» –

И пробудился. Рядом с ним сидела

Франческа: «Я надеюсь, Гуальтьеро,

Вы, рыцарь, не обманете меня». –

«Ни в коем случае!» – воскликнул тот…

    Два дня спустя они венчались в церкви,

Свидетелем же был синьор Рикардо

(Что, между прочем, только подтверждает,

Что колдуном он не был).

                                       С этих пор

Стал кавалер семейным человеком,

А через девять месяцев – сугубо.

Вот только снов ему не снилось больше:

Наверное, обиделся Морфей.

 

Итак, дошли мы до развязки –

Женат и счастлив наш герой,

Что и естественно для сказки.

Но думается мне порой:

Не мог же, несмотря на это

На всё, девицу с того света

Он вывести (хотя Алкид

Сумел – иль только делал вид?)?

Конечно, нет. Из сновиденья

Он не покойницу украл

И смертью смерит не попрал –

Отнюдь. Франческа – порожденье

Страны Морфея, волшебство

Лишь в этом. Ну и что с того?

© 2020 Сайт Ильи Оказова. Сайт создан на Wix.com