ПРОТИВОСТОЯНИЕ

 

 

ИРОД ВЕЛИКИЙ

 

Проклятый день! Проклятая звезда!

Проклятый, мне неведомый младенец!

Великий Ирод, Иудейский царь,

Я был железом, если было нужно –

И римляне и их великий кесарь

Со мной не в силах были совладать;

Я был тростинкой, если было нужно –

И римляне, обмануты присягой,

Оставили в покое мой народ.

Моя земля плодоносит, как прежде,

И тяжкая стопа легионера

Её не растоптала – прокуратор

Сидит в моей столице – но и только.

Да, это унизительно и горько,

Но царь и для себя, и для страны

Сносить обязан это униженье –

И для детей, Антипы и Агриппы.

    Но в небе светит новая звезда,

И три волхва, три гордых чужеземца

Идут на свет её. Я их спросил:

«Куда идёте, господа?» Они

Ответили: «Родился новый царь,

И мы идём к нему на поклоненье,

Ведомые звездою». А потом

Три пастуха, три грязных полунищих

Прошли за ними следом. Я спросил:

«Куда идёте, голытьба?» Они

Ответили: «Родился новый царь,

И мы идём к нему на поклоненье,

Ведомые звездою». И тогда

Впервые дрогнул я – Великий Ирод.

    Я стар, и за себя я не боюсь –

Боюсь за сыновей, за род, за царство.

Кто этот, мне неведомый, ребёнок,

К которому стремятся на поклон

Властители непокорённых стран,

Чернь моего покорного народа?

Ужели впрямь родился человек,

К которому придут и князь, и нищий?

И почему, за что так получилось,

Что он родился в Иудее, здесь,

Где и законный царь, великий Царь

Едва способен удержать насилье

Захватчиков из кесарского Рима

И бунт их ненавидящих евреев?

    Я сам еврей; я знаю, очень трудно

Такое равновесье удержать

На лезвии ножа. Но всё же можно,

Покуда Я ещё Великий Ирод –

Я в силах это сделать. А потом,

Когда наследники, два близнеца,

Два глупых, слабых, дорогих мальчишки

Моих разделят скорбный трон Давида?

Они же вцепятся друг другу в горло,

Антипа станет призывать волхвов,

Агриппа вздумает поднять народ –

И что останется от Иудеи?

    Но ежели она и устоит,

То выйдет царь волхвов и мужичья,

И мальчики поклонятся, как все, –

И вот тогда конец стране наступит:

Ведь Кесарь не глупец, и он поймёт,

Что если у двоих его врагов

Появится единый предводитель,

То, значит, надо срочно разгромить

Мятежников, и в выжженную землю

Втоптать сандалией легионера

Народ Израиля, и прах развеять

От Храма Соломонова по ветру!

    А если выдержит грядущий царь?

И победит? И с Римом совладает?

И мужики, волхвы и их потомки

Дойдут до Геркулесовых столпов,

Дорогой постепенно оседая,

Как пыль, и забывая свой язык,

Свою Страну, Писание, и Бога,

Рассеявшись по лику всей земли –

И позабудут, что они – евреи?..

    Крепись же в этот час, Великий Ирод!

Предотврати заведомую гибель

Народа своего любой ценой –

Ценою крови и ценою славы

Своей – пусть «Ирод» станет значить «изверг»,

Пусть на меня и сыновей моих

Проклятье ляжет – я пойду на это!

Господь мой! Дай мне сил задуть Звезду!

 

ПРОРОК В КАНЕ

Это было довольно трудно –

Многим думалось, что невозможно,

Но гостей пришло слишком много,

И вина на всех не хватило;

А ведь это дурная примета,

Если на торжественной свадьбе

(А жених был ало-шафранный

И с красным камушком в перстне,

А невеста – в белой повязке,

В белой до голубизны накидке)

Хоть чего-нибудь не хватает.

    Гость увидел: жених нахмурил

Брови тонкие, а невеста

От смущения рот открыла.

Он был гость, но пришёл без подарка,

И решил искупить оплошность –

Даже и дорогой ценою.

Он прикрыл глаза и увидел

Чёрно-белым чертог венчальный –

Без цветов, без красок, без звука,

И себя средь него – таким же.

Он напрягся умом и сердцем

И раскрасил картинку снова,

Но уже другими цветами:

То, что было прозрачно-белым –

Потемнело; вода в сосудах

Претворилась в вино; но так же

Заалело платье невесты,

А жених восседал весь в белом…

    И ещё кое-что он видел,

Но глаза распахнул поспешно,

Чтобы вовремя остановиться,

Не успев заметить в их жизни –

Юноши с молодой бородкой,

Гибкой девушки смуглокожей –

Их предательств, и лжи, и смерти…

     И, под ликованье сидевших

За столами, под крики: «Чудо!»

Еле выговорил: «Простите,

Мне пора. Я устал. Мне рано

Принимать чужой грех на совесть

И за все грехи быть в ответе…»

    Гость ушёл, а жених плечами

Шевельнул под плащом румяным

И испил, и гости испили,

И на них снизошло веселье,

И не всякий бы смог по обряду

Проводить молодых к постели –

Ведь вина стало очень много,

А устойчивости так мало…

    Гость уже уходил из Каны,

Истомлённый тяжкой работой

И предвиденья страшным даром.

И лиловая кровь Голгофы

Словно сделала липкой дорогу,

Хоть дорога была мощёной

Ровным шероховатым камнем…

 

 

СОШЕСТВИЕ ВО АД

    Ещё во тьме чернели три креста,

Окружены испуганной толпою,

Как адские обрушились врата

Под лёгкой окровавленной стопою.

И, светлым сонмом развевая мрак,

Оцепеняя бесов горним светом,

Он праотцам предстал и молвил так:

«Свободны будьте – я своим обетом

И муками своими искупил

Грехи, что вас томили в преисподней.

Грядите же к престолу Бога Сил –

Я, Сын Его – вожатый ваш сегодня».

    И поднялись тогда, возликовав,

Давид, Юдифь, Иосиф и Иаков –

Один Адам, всех более устав,

Сидел, не слыша слов, не видя знаков.

«И ты, всепредок – в небесах для всех

Найдётся место – после Искупленья!»

Но прошептал Адам в ответ: «Мой грех –

Мои приемлю за него мученья.

Я сам обязан искупать его –

Я старше всех; я чуял руку Бога;

Не уступлю страданья моего,

Не преступлю во след тебе порога.

Пусть грех на мне всей тяжестью своей

Останется отныне, как доныне». –

«Да – как тогда, тебя сегодня Змей

Склоняет к новому греху – гордыне.

Людскою справедливостью не мерь,

Адам, божественного милосердья.

Моей рукой тебе открыта дверь –

С тобою, пращур, вновь ступлю на твердь я».

    Впиталась кровь, до черепа дойдя,

Его пометив алою печатью –

И встал Адам, и молвил, уходя:

«Не мне конец отсрочивать проклятью,

Я за Тобой покину жаркий мрак –

Но своего греха не позабуду…» –

И у ворот уже увидел, как

Ему навстречу движется Иуда.

 

 

ТЕТРАРХ В ИЗГНАНИИ

Снова постылый мистраль, и зудит воспалённая кожа,

Дрогнут дрова в очаге –­ скоро и им догореть.

Ссылка, холод, болезнь, безнадёжная старость – и всё же

Может быть, это смешно – но не хочу умереть.

Близятся сроки, а здесь, в этой Галлии, мало евреев –

Кто нас схоронит, скажи? Кто нас оплачет, жена?

Масло иссякло, светильник угас, темноты не рассеяв…

Лучше уснуть, говоришь? Спи, а мне не до сна.

 

Пламени синий язык, окаянная девочка вьётся

И прогибает поднос срезанная голова…

Разве он умер? Он жив! Видишь, жила лиловая бьётся,

Пышет сквозь веки огонь, губы роняют слова –

Лютые, страшные нам! Но ведь я не желал его смерти –

Ты пожелала её, ты и наставила дочь!

Он не мог умереть, он был вне мировой круговерти –

Так почему мне тогда видится каждую ночь

Тёмный пророческий лик? Не Господь ли из уст Саломеи

Вытолкнул волю Свою? Разве я мог избежать

Страшного долга Ахава? Пророк был намного сильнее –

Я не хотел убивать – можно ль убить благодать?

 

Я его слушал, в ночи спускаясь к нему в подземелье:

Пусть и не всё понимал, пусть и язвил он меня

Горше, чем бич или тёрн – но, ведомый невидимой целью,

Я на коленях внимал, в прах чело преклоня…

Слов не помню – огонь, и боль, и яд скорпиона,

Ужас, ярость и гнев – как сейчас, как сейчас:

«Первого ты умертвишь, без желания и без закона;

Высшего ты оттолкнёшь…»

                                        Вот он смотрит на нас,

Иродиада, глядит через годы, страдания, мили –

Разве не режет тебя этот пронзительный взор?

Спишь… И та девочка спит в позабытой восточной могиле,

И умолк, отзвучал кесарских уст приговор

К ссылке – за мнимый мятеж, за надежду спаси Иудею,

Вырвать из-под сапога римского праотцев край;

Отдано царство моё наветчику, змию, злодею –

Знаю, я худший злодей, раб, слепец, негодяй!

 

Помню» Но ты, Иоанн – ты же видишь, что я тебе верю:

Кто был Высшим, был тем Высшим, не узнанным мной?

Или ещё не пришёл? Иди зря я пустую потерю

Смею оплакивать здесь? Кто он, этот Другой?!

Я смотрел, я искал, я расспрашивал каждого – тщетно:

Не разглядел, не нашёл… ты мне не подсказал.

Вот, опальный, недужный, предсмертный – молю» Безответно…

Брезжит утро, и лик меркнет, блёкнет… пропал.

 

В лагере трубы кричат; открываются лавки; крестьяне

В поле торопят волов; Иродиада во сне

Стонет, и нету вовек исцеленья отравленной ране –

Нету ответа: кого мёртвый предсказывал мне?..

 

МИЛОСТЫНЯ

1  

   Было это в давние годы.

Жил-был в Риме кесарь-император,

Неприязненный к Христовой вере,

Злой, суровый и немилосердный.

Как-то ехал кесарь по столице

Со своею молодой женою;

Подошли к нему нищие калики,

Попросили грошик Христа ради.

Воспылала в кесаре гордыня:

«Вот, калики, возьмите денарий,

Но даю я его не Христа ради –

Для своей божественной славы».

Нищие денарий подобрали

И вернули кесарю обратно:

«Понапрасну ты гордишься, кесарь,

Невеликой щедростью ты щедрый

И не бог, а дьяволу угодник.

Вот, возьми обратно свои деньги –

Не попасть за них в райские кущи».

Разъярился грозный император,

Написал приказную бумагу,

Припечатал сенатской печатью

И велел прочесть на перекрёстках:

«Именем Юпитера и Марса

Я всем римлянам повелеваю:

Не давать больше милостыни нищим,

А подавший поплатится рукою».

 

2

    А жила тогда в городе Риме

Молодая благочестная вдовица –

Не оставил ей муж земли и денег,

А оставил лишь малого младенца.

Как-то в праздник муки она достала,

Испекла две тонкие лепёшки –

Для себя и для маленького сына.

Шёл в ту пору мимо дома нищий,

Попросил лепёшку у вдовицы,

А она ему и отвечает:

«Рада бы подать тебе я хлеба,

Да сама голодною останусь,

А наш кесарь с меня сурово взыщет».

Но сказал ей нищий, горько плача:

«Накорми меня, хозяйка, Христа ради».

Попросил он именем Господним,

И вдова не смогла ему перечить –

Отдала ему обе лепёшки.

Увидали это злые люди,

Донесли обо всём суровым судьям,

Схватили они бедную вдовицу,

Привели её на лобное место,

Отрубили по локоть обе руки,

Посадили ребёнка ей на шею

И изгнали из города Рима.

Как прослышал об этом император –

И разгневался, и развеселился,

Засмеялся над нею громким смехом,

А смеясь – задохнулся и умер,

Не успев свершить покаянья.

 

3

   Вот идёт вдова и горько плачет,

А куда идёт – сама не знает.

Забрела она в густую чащу,

А по чаще бежит быстрая речка,

И больше никого там не видно.

Захотела бедная напиться,

Наклонилась над быстрою водою,

И ребёнок её свалился в речку.

И надо ей вытащить сына –

Только руки отрублены по локоть,

Ничего она не может сделать.

Вдруг увидела бедная вдовица:

Идут мимо два юноши прекрасных,

На небесных ангелов похожи.

Увидали они её горе,

Помолились Господу Иисусу

И из речки мальчика достали

Живым и здоровым, только мокрым.

Поклонилась вдовица им в пояс,

А они такую речь заводят:

«Хочешь ли вернуть себе руки?»

А она и ответить не может.

Помолились они Господу Иисусу –

Глядь, а руки-то выросли, как были!

Поклонилась вдовица им в ноги,

А они и говорят, улыбаясь:

«А известно ль тебе, кто мы такие?» –

«Ничего я не ведаю об этом –

Может, люди, а может – серафимы». –

«Нет, вдовица, мы – две твоих лепёшки».

Так сказали и в воздухе исчезли.

 

 

ДОРОГА ПРЕДКОВ

Здесь посреди степи стоит курган,

Поросший ковылями и бурьяном.

Здесь путники из неизвестных стран

Вождя похоронили под курганом.

Скрипели бесконечные возы,

Катились бесконечные кибитки,

И ржали лошади, и выли псы,

И долгий дождь промачивал до нитки

Упорную усталую толпу,

Прошедшую в неведомую пору,

Оттиснувшую вечную тропу

И в степь сравнявшую былую гору.

И шли неутомимые дожди,

И ветры под одежды задували,

И умирали по пути вожди,

И люди их в курганы зарывали,

Справляли тризну и как прежде шли,

И новые вожди несли знамёна –

И вдоль пути их по лицу земли

До самого крутого небосклона

Вставали медленно, за рядом ряд,

Угрюмые, упрямые курганы,

Пока последний маленький отряд

Не распылили в мире ураганы.

От древней крови горизонт багров,

И в нём ушедшие остались, дабы

Доныне с позаброшенных бугров

Им вслед глядели каменные бабы.

 

ГИБЕЛЬ БОГОВ

«Предсказывали нам, что наш конец

Ужасен будет, горд и благороден.

Но я слагаю с головы венец, –

Проговорил немногословный Один. –

 

Мы больше не владыки этих мест,

Здесь Асгард уступил сегодня Риму,

Здесь люди променяли дуб на крест,

Здесь ладан вместо жертвенного дыму».

 

«Я ухожу, – угрюмо молвил Тир, –

Мне больше здесь не служат ратных оргий.

Пусть без меня теперь справляет пир

Из бог-воитель, их святой Георгий».

 

«И я за вами – мне не привыкать! –

Сказал лукавый рыжекудрый Локи, –

Раз новый бог им запрещает лгать,

Раз им чужды коварные намёки».

 

«А я останусь, буду среди них, –

Ответил им негромко старый Браги, –

И пусть они мой начертают стих

Своими письменами на бумаге.

 

И песня будет жить моя в веках,

В латинские запрятанная руны,

И пусть споют о сгинувших богах,

Как о живых, через столетья струны».

 

 

ИДОЛ

 

…Оттолкнулся от кручи, покорный багру,

Окроплённый водой дождевой –

Плыл угрюмый Перун под дождём по Днепру,

Зарываясь в струи головой.

 

И вокруг головы розовела вода

И играла в седых волосах,

Размываючи кровь, что в былые года

Запекалась на жёлтых усах.

 

А давно ли на чёрной священной горе

Златоусым стоял, молодым,

И под вопли волхвов подымался горе

К голове его жертвенный дым.

 

А теперь лишь тебе, вековечный Днепро,

Нужен этот отверженный бог;

Тянет к тёмному дну головы серебро

И всё ближе последний порог.

 

И смывает волна жир, что раньше, давно,

Тёк по белым блестящим щекам,

И безмолвно плывёт по теченью бревно,

Чтобы в сети попасть рыбакам.

 

Плыл Перун по Днепру, молчаливо скорбя –

Ах, кому теперь надобен ты?

У порога сетями поймают тебя,

Переплавят усы на кресты.

 

И отправят на юг их, в Софийский собор,

И на Запад, в торжественный Рим,

И вплетутся они в уже новый узор

Жёлтым пламенем жарким своим.

 

А иные вернутся, уснут на княжой

Мускулистой мохнатой груди…

Среброглавый Перун, ты Руси не чужой –

Не покинь её, не уходи!

© 2020 Сайт Ильи Оказова. Сайт создан на Wix.com