БЕГСТВО ОТ ИСКУССТВА

 

Падуя, торговый дом

«Гаттини и Ко»,

Досточтимому мессиру

Джироламо Гаттини

 

Дорогой и многоуважаемый дядюшка!

Приношу вам всяческие извинения за долгое своё молчание. Вряд ли вы пожелаете, однако, выслушать их; вы скажете: «Какая там занятость, недосуг и прочее! Пока у Франческо, благодаря моей протекции, есть кусок хлеба, он и не думает обо мне; видимо, он снова вылетел со службы, раз вспомнил о своём дядюшке!». И вы, сударь, в одно и то же время окажетесь и правы, и неправы.

Действительно, не далее как две недели назад я лишился места секретаря при синьоре Тассо, равно как и самого синьора Тассо; до вас, верно, уже дошли слухи о его несчастии. Но кто виною в моих постоянных неудачах? Не вы ли, многоуважаемый дядюшка, толкнули меня на скользкую и тернистую тропу, когда не пожелали взять меня к себе приказчиком и заявили: «Франческо, с твоей тонкой душевной организацией ты будешь скверным купцом; обратись к искусствам, и я окажу тебе посильную помощь, ибо большинство величайших гениев наших дней – мои должники и не откажут мне в услуге!».

Я был юн и не понимал, что гении, обременённые долгами, – не лучшие покровители или хозяева. И вот вы с рекомендательным письмом направили меня к синьору Челлини; не стоит напоминать, сколько хлопот принесла вам необходимость спасать меня от обвинения в соучастии в преступлениях этого безумца. Чему это научило меня? – шлифовке ювелирных изделий; чему это научило вас? – увы, ничему. Вы написали новое письмо и вручили меня маэстро Веронезе. Едва я научился растирать краски, как мой патрон едва не попал на костёр; он выкрутился, но вбил себе в свою светлую голову, что донёс на него инквизиции я, и выгнал меня, как собаку. Самое ужасное, что я даже не выполнил свой христианский долг, – его обвинения были совершенно беспочвенны. В третий раз я написал вам, и вы сказали: «Пресвятая Дева Мария, будь проклят этот Франческо со своими крамольниками и еретиками!». Как будто это я сам напрашивался к уголовникам и гениям! Я всегда хотел быть добросовестным конторским служащим, ибо будущее за ними, как вы сами не раз повторяли. Но едва я заикнулся об этом, как вы воскликнули: «Ну, раз у тебя хороший почерк, ступай-ка ты секретарём к синьору Тассо – он-то уж точно не убийца и благочестивейший человек!». Это действительно оказалось так; но на мне, видимо, лежало проклятие.

Сначала я вовсе не думал, что синьор Тассо – сумасшедший; после Челлини он произвёл на меня очень благоприятное впечатление. Кроме того, не может возникнуть никаких сомнений в его таланте – его светлость герцог Альфонсо очень его ценил, а принцесса Леонора даже ставила наравне с Ариосто, что, по моему мнению, всё же диктовалось некоторым пристрастием и необъективностью. Г-н государственный секретарь Монтекатино, впрочем, был низкого мнения о достоинствах синьора Тассо, но он человек практичный и с дурным вкусом. Увы, это-то и погубило и меня, и хозяина!

Надо вам сказать, что синьор Тассо имел один, простительный для поэта, недостаток – он честолюбив. Не удовлетворённый похвалами герцога и принцессы, отрывки из поэмы он тайно посылал Медичи в Милан, дабы насладиться и их восхищением. Переписку вёл я – это входило в мои обязанности, а все гении отличаются отвратительным почерком. И вот, надписав уже конверт, я переписывал очередные строфы, предназначенные для Медичи, когда ко мне тихо подошёл г-н госсекретарь со словами:

– Ну-ка, покажи, что ты там пишешь… ба, в Милан!

– Вы знаете этот отрывок, – сказал я, но синьор Монтекатино перечитал его и, нахмурясь, произнёс:

– Молодой человек, я надеюсь, что вы выполняете эту грязную миссию не по своей воле, но будучи введённым в заблуждение.

– Не понимаю, ваше превосходительство, – робко возразил я.

– Ваше счастье, – сказал он. – Здесь описывается, как Ринальдо пребывает в праздности и беззаботности в садах Армиды. Но Тассо сам заявлял, что Ринальдо – не кто иной, как герцог. Не задерживаясь на том, что ни для кого не секрет, что Армида – это графиня Санвитале собственной персоной (сей нечистоплотный намёк лучше обойти молчанием), я вынужден сообщить его светлости, какие сведения о нашей обороноспособности Тассо под видом поэмы сообщает нашим заклятым врагам и извечным недругам. Мой вам совет – оставить вашу службу, тем более что я не сомневаюсь в том, что ваш патрон будет вынужден к тому же в самом непродолжительном времени.

И, унеся послание с собою, он оставил меня в величайшей растерянности.

Увы! Дальнейшее оказалось именно таким, какого я и опасался. Документ предъявили герцогу; он вызвал синьора Тассо; выслушав обвинение, тот весь задрожал и воскликнул:

– Но Ринальдо есть фигура аллегорическая!

– Это мы поняли, – усмехнулся г-н государственный секретарь.

– Я не имел в виду под Ринальдо его светлость!

– Ах, не имели? – поднял брови герцог, не менее честолюбивый, чем поэт. – В таком случае я вас не задерживаю!

Тут-то рассудок несчастного и помутился.

Он бросился со шпагой на синьора Монтекатино, одновременно признался в любви принцессе Леоноре и начал плясать, напевая свои строфы с припевом «Вот и ты, вот и я, вот и милая моя» после каждой октавы.

Но не подумайте, дорогой дядюшка, что я снова прошу вас о протекции: больше ваши гениальные должники меня не интересуют, увольте! Меня принял на службу один очень почтенный человек, граф, называющий себя Белломаре, путешествующий по всему миру для собственного удовольствия. Меня он подобрал по дороге из Азии и поручил мне переписку своей рукописи под не вполне понятным названием «Опричнина как историческое явление, или Параллели между проскрипциями Суллы и Джанно-Базилио». Граф умнейший человек, положил мне хорошее жалование, обещал долгую жизнь и посулил, что если он останется доволен моей работой, то откроет мне секрет философского камня. Быть может, и он безумец, таков уж дух нашей эпохи; но он хотя бы – человек науки, а не искусства, что всё же представляется мне более надёжным. Во всяком случае, это состоятельный, щедрый и независимый господин, питающий отвращение к насилию и ценящий своё здоровье.

Прощайте, дорогой и многоуважаемый дядюшка, передайте поклон от меня вашей досточтимой супруге и прелестной дочери, а также доктору Альбини и синьоре Астуччи. Быть может, я смогу достать ей то лекарство от желудочных колик, которого она не может найти, при содействии г-на графа.

Остаюсь преданным вам

Франческо Гаттини

 

По дороге из Феррары в Париж,

12 ноября 1580 г. от Р.Х.

 
 

ВЕНЦЕНОСНЫЙ ЖЕНОНЕНАВИСТНИК

 

Его превосходительству,

Начальнику штаба союзных войск,

Г-ну герцогу Лауэнбургскому

 

Ваше превосходительство!

Вам пишет человек, которого Вы не помните, – свитский офицер, один из адьютантов покойного Густава-Адольфа Великого. Но не отбрасывайте это письмо, хотя я и знаю, как Вы, г-н начальник штаба, заняты теперь переговорами. Но я знаю и то, что Вы убили короля; знаю, что Вы гордитесь своим коварством, спасшим, по Вашему мнению, армию и королевство. И ещё кое-что я знаю, о чём хотел бы уведомить Ваше превосходительство: это связано с тем пажом короля, Лейбельфингом, тело которого нашли после Лютценской битвы и, обнаружив, что паж был девушкой, распустили грязные слухи о короле. Прочтите это письмо; я пишу только Вам, ибо, быть может, Вы и впрямь спасли отечество, предав государя и веру. Но я много лет был доверенным лицом покойного короля; можете расстрелять меня, но не позорьте память Густава-Адольфа сплетнями о его разврате, ибо король ненавидел женщин!

– Ах, друг мой, – не раз говаривал мне государь, – если бы ты знал, как мне надоели эти походы!

– Но, Ваше Величество, – отвечал я, – ведь всеми признано, что Вы – величайший из полководцев нашего времени; Вы создали для Швеции столь гибкую и непобедимую армию, Вы окружили шведскими землями всё Балтийское море, а теперь, когда Вы примирились с Московией, заручились поддержкой короля Людовика, разгромили австрийцев, все мы видим в Вас опору и защиту христианства; и я верю, государь, что увижу Ваше венчание императорской короной.

– Когда-то, Нильс, – сказал король, – эта корона заменила бы мне путеводную звезду. Но честолюбие ушло вместе с молодостью: я воюю и побеждаю уже только по привычке, и то не моей, а вашей. Я уже не мальчик, Нильс, я хотел бы отдохнуть.

– Ваше Величество, Вы в самом расцвете лет и сил; Вас равно боготворят солдаты, рыцари и дамы, а такое сочетание редкостно.

– Дамы! – покраснев, вскричал король Густав. – Дамы – это моё проклятие, проклятие всех мужчин; ты воюешь, чтобы удостоиться славы и внимания своей фрёкен Эльзы, а я – напротив, я бежал на войну, чтобы не видеть этих фрёкен, фрау, герцогинь и принцесс. Нильс, ты знаешь, как любил покойный государь мою мать; ты знаешь и то, какая чушь все эти слухи о том, что она опоила его отравою. Но, Нильс, она отравила ему тридцать лет жизни своим обожанием и ревностью. Все они считают, что оказывают нам благодеяние, приковывая к себе этими узами; так считает и королева Мария, от которой я бегаю по всей Балтике и Прибалтике. Но спорю, многим эти узы сладки; когда же они начинают тяготить, наши дорогие дамы готовят новые, награждая нас детьми. О, они хитры! Если считается вполне обычным, когда человек изменяет жене (по большинству – с другой или с другими женщинами, а иногда, как я, – с почтенной богиней Викторией, которая и вовсе не может вызвать нареканий, на горе королеве Марии), то быть равнодушным к собственным детям – это непростительно, чудовищно и так далее. Моя Кристина – умница-девчушка, но я видел её за всю жизнь в общей сложности три месяца; и с каждой новой встречей нахожу в ней всё больше материнского – женского. Поверь, я делаю всё, что могу, она образованна, как архиепископский бастард, и уверяет, что терпеть не может мальчишек, но я знаю, что это ненадолго. И вот я скитаюсь по чужим странам, большинство из которых мне ни к чему, избегаю празднеств, ночую в палатке, – но и в палатку мои новоявленные вассалы подсылают мне благороднейших девиц, дабы я, Густав Великий, осчастливил их… тьфу!

И в самом деле, Ваше Превосходительство, король всегда гнал этих настырных поклонниц, а иногда поручал их моему попечению; некоторые оставались довольны, а потом хвастали, что король удостоил их своей высочайшей милости.

Однажды при такой беседе присутствовал полковник граф фон Шёнинг – человек весёлый, образованный и широких взглядов, что и ценил в нём государь.

– Послушайте, Ваше Величество, – сказал он, – у каждого барона, как говорят в моих краях, своя фантазия: быть женоненавистником оригинально и не так уж предосудительно, по крайней мере в наше время. Но ведь нельзя жить одной войною, политикой и дружбой; я знаю нескольких офицеров, которые терпеть не могут женщин, но пользуются услугами своих миньонов, – как Александр, Цезарь и Генрих Валуа.

– Это грязно! – отрубил король.

– Это просто непривычно для шведов, – возразил Шёнинг. – Не обязательно же устраивать настоящий Содом; но любите кого-нибудь хоть платонически, и к Вам перестанут приставать титулованные сводники.

– Бросьте, полковник, – устало сказал государь. – Я не желаю разговаривать на эту тему. Если вы можете оградить меня от дам, не марая мою честь, я буду вам признателен; для любви же я слишком устал.

– Постараюсь удовлетворить Ваше желание, – сказал Шёнинг, – хотя это в высшей степени непросто.

И он отправился к Минне фон Рехтенбаум, прелестнейшей девице. А король продолжал воевать, побеждать, проклинать женщин и наживать врагов, к которым принадлежите и Вы, Ваше Превосходительство, – но всё так же устало. Однако Шёнинг не раз при встрече со мною обещал:

– Сделаю всё, что могу, капитан, чтобы помочь королю Густаву. Ведь он уморит себя, если не влюбится, не так ли?

И, вспоминая лицо короля, я невольно соглашался с ним.

Вскоре по протекции того же Шёнинга к королю был приставлен новый паж, Густ Лейбельфинг, прелестный стройный мальчик лет шестнадцати, белокурый и синеглазый, – впрочем, Вам ли его не помнить. Шёнинг поручился за него, и король радушно принял паренька. Все мы полюбили Густа, а государь вскоре стал почти что старшим другом ему – как был он почти что сверстным другом мне.

– Славный мальчишка, Нильс! – говаривал он мне, когда паж не мог его слышать. – Сорвиголова в бою и истый христианин на молитве, удалец, каких мало, а скромен, как девчонка… впрочем, у девчонок это напускное, а он даже стесняется купаться со всеми и краснеет от первого ругательства, что не мешает ему самому при офицерах честить солдат на все корки; и чем старательнее бранится, тем краснее становится.

– Это идёт ему, – улыбался полковник Шёнинг, если присутствовал при нашем разговоре. – Мальчик красив, как картинка… этакий Адонис в шведском мундире.

– Прежде всего важна красота души, – отвечал король задумчиво. – Бог смотрит только на неё. Фон Лауэнбург смазлив, как актёр, но развратен, как козёл (это слова государя), и при всём его уме я терпеть его не могу. К тому же он и воюет с отвращением – война за веру и отечество отнимает у него время, необходимое для амуров.

Вы, не сомневаюсь, помните, как Его Величество был возмущён Вашей связью с той славонкой (кажется, её звали Коринной); даже я не вполне понимал его пуризм (так выражался полковник Шёнинг) – на войну не возьмёшь жену, а убеждения государя в этой области Вы отнюдь не обязаны были разделять. Но Ваша супруга приходилась ему кузиной, и потому-то он так разгневался, когда славонка бросила ему в лицо:

– Любовь выше брака и чести! Что мне за дело до другой?

– Убирайся к отцу! – рявкнул король. – Чтоб ноги твоей в лагере не было!

– Отец всё равно убьёт меня, – пожала плечами девица. – Убей лучше ты, благородный рыцарь.

– В Швецию её! – крикнул государь. – В исправительный дом, пока не очистится от греха любодеяния!

– Ну, – возразила с усмешкой Ваша фаворитка, кивнув на Густа, – и ты, король, знаешь толк в этих делах. (Теперь эту фразу вспоминают все – увы!)

– Взять нахалку! – сказал государь брезгливо. – Что за грязь!

Я приблизился к ней, но она отскочила.

– Ну, король, и у тебя же не шведский снег в жилах! – повторила она, снова кивнув на пажа.

– Нет! – крикнул покрасневший Лейбельфинг совсем детским голосом. Та усмехнулась:

– Ладно, сестрица, помолись за мою душеньку! – и прежде, чем я схватил её, она перерезала себе горло. Паж вскрикнул и бросился в шатёр.

– Неужели и он считает, что смерть женщины печальнее смертей мужчин, которые он видит каждый день? – поднял брови государь. – Пусть эту падаль уберут, а ты, Нильс, успокой мальчика.

 Я пошёл в шатёр; Густ, лёжа ничком на ковре, весь дрожал. Желая ободрить паренька, я положил руку ему на плечо, но он вырвался и, вскинув на меня испуганные, но сухие глаза, заявил:

– Оставьте меня, пожалуйста, капитан. Я сейчас.

И правда, скоро он как ни в чём не бывало гарцевал на коне, пока Его Величество имел с Вами беседу, которая, боюсь, приблизила его конец. Но тогда я ни в чём не заподозрил ни Вас, ни пажа.

– Ну как, – спросил меня однажды Шёнинг, – не правда ли, я доказал, что даже такой женоненавистник, как король Густав, способен влюбиться, и это пошло ему на пользу, не так ли?

– Полковник, – ответил я. – Нельзя не согласиться, что после появления пажа Его Величество стал бодрее, веселее и стряхнул часть своей усталости. И всё же я повторю то, что когда-то сказал он: миньоны и всё в этом роде – грязь и грех.

Шёнинг рассмеялся.

– Ах, капитан, я не думал, что вы так наивны! Конечно же, грязь и грех; но поверьте, я и не думал создавать королю подобную репутацию. Неужели вы не догадались, что Лейбельфинг – девушка? И девушка очаровательная, умная, смелая, – такой и должна быть любовница великого короля.

– Клянусь, что он этого не знает! – воскликнул я. – Он любит её, да, но его любовницей она не стала!

– Ещё станет, – снова улыбнулся Шёнинг. – Только, ради Бога, не раскрывайте ему до поры до времени этого маленького секрета, а то наш венценосный женоненавистник, желая быть последовательным, прогонит её, и обоим будет плохо. Пусть король привыкнет к пажу настолько, чтобы эта его привязанность осилила предубеждение, и всё получится само собою.

– Вы мудрец, полковник! – воскликнул я.

– Ну-ну, не стоит. Но эту историю я поручаю вашим заботам, капитан, – мне пора исчезнуть отсюда.

– Почему? – изумился я.

– Интриги! – пожал плечами граф. – Я не люблю неприятностей, а они близки. Берегите короля, друг мой, – зреет заговор.

– Какой? Почему вы скрывали это?!

– Пусть история идёт своим чередом, – отмахнулся Шёнинг, – я не желаю больше вмешиваться в её ход. Берегите короля, крепите его любовь и следите за генералами. А лучше всего, если Его Величество передаст командование другому, скажем, господину фон Лауэнбургу, и уедет с этой девушкой куда-нибудь отдохнуть, как уезжаю я.

– Вы покидаете нас в минуту опасности?

– Увы! Мне здесь наскучило. Быть может, друг мой, мы ещё встретимся: принцесса Кристина подаёт большие надежды, и я ещё навещу Стокгольм. Прощайте, капитан, и не трудитесь искать меня.

Граф пожал мне руку и удалился; на следующий день его уже не было в лагере – он исчез неизвестно куда.

Я подхожу к самой тяжёлой части этой истории, и мне легче оттого, что часть её Вам и без меня известна. После слов Шёнинга я удвоил бдительность, но совершенно неожиданно для меня удвоил её и король.

– Ко мне, – сказал он наутро, – приходил один человек. Его имя не имеет значения. (Слышавший это дежурный офицер распустил впоследствии слух, будто этот таинственный гость был сам Валленштейн, и выдумка пришлась всем по вкусу. Я же не сомневаюсь, что король имел в виду того же Шёнинга.) Я предупреждён о заговоре против меня и нимало не удивлён подобным предупреждением. Все устали, все хотят домой, и всем надоела война. Говорят, что среди ближайшего моего окружения находится убийца. Нет ли у тебя каких-либо подозрений, Нильс?

Я развёл руками. Вас, Ваше Превосходительство, я не решился заподозрить, хотя и помнил как Ваше стремление на родину, так и гибель Вашей любовницы, но это, казалось мне, недостаточное основание для обвинений.

– Говорят, – продолжал Густав-Адольф, – что этот человек пользуется моим доверием. Но все, кому я доверяю, искренни со мною, и в этой их искренности я не могу сомневаться. Ты знаешь, что нет для меня ничего дороже честности. Только один из моих… друзей скрывает что-то от меня – я вижу это и давно жду ответа, но он молчит. Если этот человек (и он пристально поглядел на пажа, проверявшего его кольчугу) признается мне, я прощу его – пусть уезжает прочь. Если же он будет хитрить и дальше, то пускай пеняет на себя – я буду считать его не просто предателем, а трусливой и подлой бабой!

Всё это время я следил за Лейбельфингом. В какой-то момент он уже открыл рот, но после заключительных слов короля бледность его сменилась вспыхнувшим румянцем, и он опрометью выбежал из шатра, вскочил на коня и умчался прочь. Движением руки король остановил дежурного офицера, готового пуститься в погоню.

– Он не стоит того, – процедил государь. И вдруг, повернувшись ко мне, крикнул: – Нильс! Неужели все, кроме тебя, меня ненавидят?!

Я не считал, что паж замешан в заговоре, но (думал я) кто может понять женскую душу? Быть может, она была не только орудием Шёнинга, эта особа, но и орудием заговорщиков, и скрывала свои замыслы столь же искусно, сколь и свой пол? Только так я мог объяснить себе её бегство.

Вам лучше знать, как смогли Вы опутать короля своим коварством; Вы сами помните, как каялись ему накануне Лютценской битвы в своём кощунстве, разврате и «сомнениях». Король поверил Вам, сказав: «За честность и искренность я прощаю вас, герцог, раскаянье смывает грехи, а правда всегда лучше лжи». Когда он говорил это, я неожиданно увидел в толпе офицеров лицо бежавшего пажа, и этого лица мне не забыть.

Ночь перед битвою король не спал; сидя в своём шатре, он беседовал со мною:

– Даже подлец Лауэнбург признался мне в своих гнусностях, – задумчиво произнёс государь. – Как мы ошибаемся в людях! Этот развратник и трус (я передаю слова Густава-Адольфа) нашёл в себе смелость открыть мне свою грязную душу, хотя я-то презирал его всю жизнь и лишил той девицы. А юноша, которому я доверял, намеревался убить меня, а когда понял, что я догадываюсь об этом, – бежал. А ведь я так любил этого мальчика за смелость!.. и не только за смелость.

В эту минуту полог шатра распахнулся, и герой нашей беседы, вбежав, упал в ноги Его Величеству. Лицо короля просветлело, но он не успел произнести ни слова – Лейбельфинг воскликнул:

– Государь! Вы говорили, что я скрываю от Вас тайну, – я открою и её, и другую. Да, я не Густ Лейбельфинг, Ваш паж, – я девушка, двоюродная сестра носящего это имя, я бежала в его платье на войну с помощью господина Шёнинга из любви к Вам! Но я знаю того, кто хочет убить Вас завтра, во время сражения, – это герцог Лауэн…

Но король уже вскочил; он почернел – в таком гневе я видел его лишь раз, в таком, осмелюсь сказать, состоянии никогда.

– И здесь они! – крикнул он срывающимся голосом. – Эти бабы обложили меня, как волка, и едва не поймали!

– Ваше Величество, – воскликнул я, – кем бы ни была эта девушка, прислушайтесь к ее словам – она знает убийцу!

– Да пропади вы все пропадом! – выкрикнул король. Это были последние слова, которые я слышал из его уст. Он выскочил из шатра, как раненый зверь, взвился на коня и умчался, чтобы вновь появиться лишь в утро битвы – своей последней битвы.

Я не видел, как Вы направили в гуще схватки пистолет в спину Густава-Адольфа Великого, но я знаю, чья пуля свалила его, знаю и то, чья сабля прикончила Густль Лейбельфинг. Вы добились перемирия, Ваше Превосходительство, быть может (я не знаю) Вы и впрямь окончите эту войну, договоритесь и с королевой, и с проклятыми папистами, но не гордитесь своей хитростью – король знал, что будет убит при Лютцене и знал, кем он будет убит. Я не сужу Вас – я, обречённый на расстрел простой капитан, Вас, начальника штаба; я только говорю: не гордитесь, ибо он знал!

 

Бывший адъютант

покойного Густава-Адольфа,

Короля Швеции и надежды

протестантов всей Европы,

капитан

Нильс Ларсен